«Русский пациент»
«Я»
«Человек отменяется»
«Кабала»

« к списку рецензий
ПАЦИЕНТ БЕЗНАДЁЖЕН?! (ОКАЯННЫЕ ДНИ ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ)
Валентин Никитин


ПАЦИЕНТ БЕЗНАДЁЖЕН?!

(ОКАЯННЫЕ ДНИ ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ)

Размышления о новом романе Александра Потёмкина

«РУССКИЙ ПАЦИЕНТ».

М., издательский дом «ПоРог», 2012.

 

«Если не будет покаяния у русских
людей – конец мира близок!»
Святой праведный Иоанн Кронштадтский

Идеологический роман-антиутопия как способ художественного мышления стал знамением времени, точнее выразиться, конца времён. Ведь мы живем в эсхатологическую эпоху, полную тревожных событий и предчувствий, сигналов и знаков. Стремительная, прямо сногсшибательная изменчивость жизни опрокидывает все прогнозы. И любая футурология, за исключением, пожалуй, откровенно сюрреалистической фантасмагории в художественной литературе, кажется робким заискиванием перед грозным и неотвратимым будущим.

Вот почему тяга к идейно насыщенному концептуальному роману не утрачена в сознании читателей. Об этом свидетельствует интерес к серии таких произведений, созданных Александром Потёмкиным в первой декаде XXI века. К этой серии относится и новый его роман «Русский пациент» (М., изд. «ПоРог», 2012), о котором пойдет речь.

Чем порадовал и чем огорчил нас известный писатель и предприниматель, доктор экономических наук, о личности и творчестве которого продолжаются острые споры? Называя себя «автором», а не писателем, он вполне искренен и совсем не кокетничает, а лишь дистанцируется таким образом от различных союзов писателей и всевозможных окололитературных тусовок, в которых не хочет участвовать по принципиальным соображениям. Такая позиция должна вызывать уважение.

Бог щедро наградил Потёмкина уникальным жизненным опытом, неизбывной творческой энергией, богатством, семьёй и дружбой, гостеприимством, наконец. Он не зарыл эти таланты в землю. «И жить торопится, и чувствовать спешит»!1 Потёмкин спешит, опережает события, стремится опередить само время. Вот и сейчас поторопился издать свой новый роман, в котором есть интереснейшие монологи и диалоги, отражающие последние, едва наметившиеся тенденции в общественно-политической жизни России.

Роман «Русский пациент», прежде всего, подтверждает репутацию Потёмкина как чрезвычайно эрудированного сатирика-сюрреалиста, мастера памфлета и гротеска. Всесторонние знания и исключительная начитанность, особенно в сферах экономики, социологии и политической истории, засвидетельствованные им ранее, порождают обилие литературных реминисценций, изумляют читателя и увлекают его уже как бы по инерции.

Пристальное внимание писателя и в новом романе продолжают привлекать глобальные проблемы. Их вдумчивый и глубокий анализ выделяет его на фоне собратьев из литературного цеха, делает ему честь как незаурядному мыслителю, а его новому роману (независимо от оценки его художественных особенностей, достоинств и недостатков) придает очевидную актуальность и злободневность.

Выдающийся литературный критик и публицист Лев Аннинский, автор предисловия к «Русскому пациенту», дал в своё время Александру Потёмкину хороший совет: «пусть автор пройдет своим маршрутом до конца»2. И писатель последовал этому совету. Литература как способ познания мира (таково эстетическое credo Потёмкина), как творческий инструмент такого познания, обогатилась для него в новом романе новыми приёмами, а художественная палитра - новыми красками. Теперь его трудно упрекнуть в некоторых стилистических погрешностях, в частности, в несогласованности времён, - «неожиданном переходе с настоящего на прошедшее и обратно»3. Впрочем, такая несогласованность была, на наш взгляд, своеобразным авторским приёмом, чем-то вроде плюсквамперфекта в значении давнопрошедшего или предпрошедшего времени, как «объект ностальгии» в философских эссе.

В то же время Потёмкин продолжает воспроизводить кинематографические приёмы, которые активно и безудержно использует не только Голливуд в американских блокбастерах, но и наши отечественные подражатели. Эпатирующие кадры произвольно, как в калейдоскопе, чередуются в романе, стремясь заинтриговать читателя. Их не меньше, чем в романе «Человек отменяется» или в романе «Кабала».

Спору нет, писатель остаётся и в новом романе интеллектуальным провокатором, изощренным мастером эпатажа, интриги и плетения всякого рода измышлений, химер распаленного воображения и расхристанного разума. Но кто бросит камень, упрекая за это? Удары ниже пояса, как известно, наносят карлики. Разве не изощряются в своем искусстве эпатажа такие известные «тошнотворные» писатели как Владимир Сорокин, Виктор Ерофеев, Игорь Яркевич, Михаил Елизаров? Кто из них без греха?!.

В отличие от некоторых из них, Потёмкин не употребляет ненормативной лексики, а это немаловажное достоинство в наше время. Однако, чрезмерно грешит такими словами, как дерьмо, помои, фекалии, экскременты. Подобные «синонимические ряды» звучат диссонансом, так портит атмосферу неприличный звук в обществе. Впрочем, в Германии это, как известно, не считается неприличием.

Говоря о недостатках нового романа, приходится отметить с неизбывной грустью, что у Потёмкина и в новом романе нет положительных героев. Совсем нет в романе и детей, с их светлым ангельским миром, - только угрюмые взрослые. В целом роман вызвал у меня ощущение беспросветности, хотя писатель может уверенно возразить, что в романе есть немало просветов, особенно женские персонажи. Действительно, героини выглядят у него привлекательнее, чем герои. В «Русском пациенте», например, весьма привлекателен образ Евгении Головиной, отчасти напоминающей Соню Мармеладову из «Преступления и наказания» Достоевского.

***

Мне уже доводилось писать в независимых изданиях, что в своих сочинениях "Стол" (2004 г.), "Я" (2004 г.), "Мания" (2005 г.) А. П. Потёмкин обнаружил дарование выдающегося сатирика и пошел, «яко посуху», по стопам М. Е. Салтыкова-Щедрина. Герои его, однако, с каждым новым произведением всё глубже погружались в инфернальные бездны, охотно и с безоглядным упоением отдавались во власть чудовищных соблазнов и пороков, так что некоторые страницы потёмкинских произведений стали похожи на адскую клоаку с дымящейся серой. Оснований для упреков в том, что писатель утратил ответственность за своих расхристанных героев, было немало, их беспросветно-удручающий нигилизм вызывал явную и сильную реакцию отторжения. Романы «Человек отменяется» (2007) и «Кабала» (2009) эту реакцию заметно усилили4.

Новый роман Потёмкина уже не имеет эпатирующего подзаголовка «сочинение для самого себя», как это было в романе «Кабала». Но думать, что писатель, наконец, восчувствовал потребность в читателе, преждевременно. Ведь и в этом романе он вновь и вновь бросает вызов читателю, шокируя и порой повергая нас в ужас отдельными сценами и мизансценами. Начнем же ab ovo - с самого начала, с названия нового романа.

«Русский пациент» - название броское и впечатляющее, как и парадоксальный эпиграф из «Воли к власти» Фридриха Ницше, провозгласившего переоценку всех ценностей: «Чем сильнее мы развиваем в себе стремление к идеалу, тем привлекательней становится бросок в его противоположность». Ницшеанская закваска – вот то бродильное начало, которое постоянно ощущается в творчестве А. П. Потёмкина, практически во всех его произведениях. Для нас очевидно также влияние на писателя другого немецкого философа Макса Штирнера, апологета анархо-индивидуализма и провозвестника нигилизма, автора книги «Единственный и его собственность». Эти мировоззренческие дрожжи вызывают всё более сильное идейное брожение в каждом новом сочинении Потёмкина. Сильное же (преимущественно благотворное) влияние Достоевского осталось для него, к сожалению, в прошлом. Не случайно в новом романе писателя нет параллельного с Ницше эпиграфа из Достоевского, как это было раньше.

Многие мысли Ницше, гениального стилиста (в отличие от довольно заурядного Штирнера) облечены выдающимся философом в форму ярких и впечатляюще-притягательных афоризмов, но в сущности, они глубоко аморальны. «Философ черного царства», как метко назвал его великий русский мыслитель Николай Фёдорович Фёдоров (1829-1903), был ревностным противником, можно сказать, отъявленным врагом христианства. Глашатай «сверхчеловека» явился апологетом Антихриста; именно супостат стал идеалом для Ницше, и стремление философа к такому жуткому «идеалу» привело его к закономерной одержимости, безумию и преждевременной смерти в сумасшедшем доме.

Между тем, стремление к подлинному идеалу, свойственное людям высоконравственным, становится определяющим вектором в развитии личности в плане ее самосовершенствования. И бросок в противоположную сторону для таких людей отнюдь не привлекателен, он отталкивающе неприемлем. Таким высоконравственным героем был князь Андрей Иверов из первого романа А.П. Потёмкина "Изгой" (М., "ПоРог", 2003), персонаж в известной мере автобиографический. Это нас радовало и обнадеживало. Андрей Иверов искренне переживал и волновался за судьбу России, его попытка обрести в ней "изнанку бытия", некую запредельную духовную реальность, была органичной и достаточно убедительной. Сравнивая князя Андрея Иверова с князем Львом Мышкиным, героем "Идиота" Достоевского, Н. М. Смирнова сделала тонкое различение: "герой Достоевского болен душевно, Потёмкина – духовно"5.

Про Антона Пузырькова, главного героя романа «Русский пациент», можно сказать, что он болен всеми фибрами души и тела. Большинство героев нашего романиста - одержимые бесами психопаты, которые, как это свойственно больным, не считают себя таковыми. В Антоне Пузырькове самосознание рефлектирующего героя делает крутой виток по спирали: он не только сознает себя больным, но и обращается к психиатру. А врач-психиатр, как это порой случается, несмотря на свой большой опыт, дает пациенту сильно действующий обезболивающий препарат. Его применение и становится «катализатором» самоубийства.

Параноик и мазохист, Антон Пузырьков сам себя постоянно ставит в положение изгоя. Такого героя мы еще не видели!.. Чудак Андрей Иверов в «Изгое» вычищает захламленную квартиру и отмывает ее обитательницу, которая обретает новый, просветленный облик. В «Русском пациенте» Антон Пузырьков готов вымазаться с ног до головы фекалиями…Контраст разительно вопиющ!.. Автору явно изменяет чувство меры. Судя по всему, однако, он консультировался со светилами медицины относительно возможности описываемого им заболевания. Приходится поверить, что такая мания, такая болезнь существует. Можно бы справиться об одержимости в «Требнике», где есть молитвословия «об отгнании злых духов», или в каком-нибудь богословском справочнике, но не будем этого делать. Если писателю не поверить, то фабула романа развалится, как карточный домик.

Князь Андрей Иверов задавался вопросами, присущими сознанию человека разуверившегося, но не утратившего ощущения Бога, он мог противостать диавольским искушениям, даже самому страшному из них – искушению самоубийством. Антон Пузырьков на это не способен, он закоренелый атеист, и его самоубийство – естественный финал романа. В отличие от Андрея Иверова, в душе Антона Пузырькова нет правдоискательства и богоискательства, ему присуще болезненное самоуничижение и самозабвенное упоение своей собственной нигилистической и анархической безответственностью.

В «Изгое» в ответ на богохульства и кощунства, исходившие, впрочем, не столько от героев романа, сколько от голоса самого диавола, «князя мира сего» (см., например, главы 22 и 25), следовали серьезные возражения главного героя, Андрея Иверова, и в них пробивалась не только струя веры, но и живая творческая энергия. «Ясность и полнота гармонии» светились в очах православной прихожанки, героини романа «Изгой», душа которой исполнена непорочного блаженства в храмовой атмосфере «умиротворенности и душевного согласия». Глаза священника, человека Божия, сияли неисчерпаемой добротой; писатель находил нужные слова и достойные, просто замечательные метафоры («душа человека – поцелуй Бога»), чтобы выразить высокий строй мыслей и чувств людей религиозных, верящих в Бога (не только христиан).

В новом романе ни этой веры, ни этой отрадной творческой струи мы не ощутили. Религия представляется здесь, в лучшем случае, опиумом для народа.

Однако, и это хочется подчеркнуть, ни в коем случае не следует повторять принципиальной и очень нежелательной ошибки, когда взгляды литературного героя усвояются автору, которого в таком случае обвиняют во всех тяжких. Есть поводы, но нет достаточных оснований провозглашать Потёмкина антиподом Достоевского, - апологетом вседозволенности, который закономерно эволюционировал («докатился») до апологии суицида. К тому же позиция писателя-сатирика, выступающего во всеоружии иронии и гротеска, позволяет сделать другие, прямо противоположные допущения. Литературная критика – не суд, а если кто-либо хочет ее обратить в суд, то не следует забывать о такой важной категории (не только юридической, но и моральной), как презумпция невиновности.

***

Оригинален зачин романа: главный его герой москвич Антон Антонович Пузырьков, тридцати лет от роду, просыпается с настойчивой (навязчивой!) мыслью, которая его потрясает: оказывается, он еще ни разу в жизни не видел муравьев!.. И он тотчас отправляется на их поиски, но ни на мертвом асфальте, ни на стволах деревьев, ни на жидких газонах муравьев нет. Тогда взгляд его неожиданно падает на яркую вывеску «Психиатрический диспансер». «Муравей привел меня к психиатру! Ай, да молодец! Я давно хотел пообщаться с врачом. Вот и выдался случай…» (с.17), - восклицает герой.

Таким образом, писатель в самом начале своего обширного повествования сообщает читателям о душевной болезни главного героя. И минутой спустя он оказывается в частной психиатрической клинике известного врача Наума Львовича Райского.

Здесь следует отметить, что дар творческого именования, присущий писателю, проявился в новом его романе в полную силу. Потёмкин уверенно и умело наделяет своих героев красноречиво-образными именами и фамилиями, укорененными в подтексте: Антон Антонович Пузырьков, Лев Наумович Райский, Сан Саныч Шадрыгин, Григорий Исаевич Пуговкин, Олег Львович Колпаков, Федор Сергеевич Неелов, Федька Кряквин, Сергей Самодранов, Валерий Неяскин, Наталья Буйнова и др. Ему нравится «придумывать имена, накрепко сплавленные с героями»6; для него в этих именах, по собственному признанию, уже заключена их судьба. Обратим внимание на это важное признание. Не случайно о. Павел Флоренский считал, что «имя есть последняя выразимость в слове начала личного (как число - безличного), нежнейшая, а потому наиболее адекватная плоть личности»7.

Итак, Наум Львович Райский, известный психиатр. С таким именем мы, вероятно, найдем в анналах медицины немало видных еврейских врачей. Красноречиво-значущее прилагательное «райский» вызывает в подсознании ассоциацию с антонимом «адский». Портрет пятидесятилетнего психиатра «с вечно усталым, в морщинах лицом и проницательным взглядом» (с.17) дан очень выразительно, характеристика его врачебной практики убедительна, написана со знанием дела, включая медицинские аксессуары и те или иные конкретные детали.

Образ доктора Райского и вся линия повествования, связанная с ним, на наш взгляд, являются несомненной удачей писателя. Лучшие страницы, наиболее впечатляющие, где текст художественно полнокровен и выразителен, это диалоги врача-психиатра с пациентами. Иной раз кажется, что именно доктор Райский - главный герой романа. Он контактирует и взаимодействует с десятками других персонажей, именно он находится в идейном эпицентре романа, точнее, в огромной воронке идей, затягивающей читателя. Великолепна сцена, написанная с тонким юмором и острым сарказмом, когда кабинет доктора Райского захватывают его пациенты, провозглашающие здесь новый кабинет министров (с.181-191).

Диалоги психиатра с клиентами, в особенности с усопшими, захватывают дух, их читаешь с неослабным напряжением и интересом. Чего не скажешь о его разговорах с Антоном Антоновичем Пузырьковым, номинальным главным героем, начиная с их первой беседы в завязке романа. Происходит это, по-видимому, оттого, что рассуждения последнего, как правило, пронизаны резонерством, проще говоря, отличаются самовлюбленной занудностью (типичный признак паранойи, верно подмеченный писателем).

В рассуждениях Антона Пузырькова много эклектики, его ссылки на якобы цитаты из манускриптов иудеев («И да будет тебе благо на земле. Даже если мука для тебя наслаждение», с.143) неточны и притянуты за уши. Он декларирует свое кредо так: «Вот и я выбрал себе привилегию – быть униженным и оскорбленным. И вовсе не по подсказке евреев, а исходя из устоявшихся традиций собственного народа. Ведь в России отвести себе роль придавленного и бесправного – твердая гарантия права на жизнь. Пусть не очень успешную, скорее даже скотскую, но все же биографию. Вот и станешь молча сносить оскорбления и несправедливость, проглатывать язык, когда нужно защищать собственные права, неметь, когда необходимо орать на площадях, отстаивая свои интересы, прятаться в подвале, вместо того чтобы участвовать в марше социального протеста» (с.143)8.

Антон Пузырьков похож на потёмкинского героя из романа «Кабала» – Гришу Помешкина, существо некоего третьего пола, страдающего комплексом нарциссизма. На вопрос психиатра о том, как у него с половым влечением, Антон отвечает: «Я увлечён игрой своего сознания. Эта влюбленность нередко доводит меня до оргазмов разума…От другого влечения я категорически отрекаюсь» (с.22).

Интересно отметить, что Ф. Ницше сравнивал свои мысленные озарения с оргазмом. Ущербность своего героя Потёмкин удачно запечатлел и в его тщедушном облике: «Тощие, угловатые плечи, впалые щеки и неспокойный, шарящий по сторонам взгляд больших, выразительных глаз выдавали в Антоне Антоновиче болезненную личность. Сам он глубоко презирал себя за безотрадную внешность и постоянно мрачный настрой» (с.23).

Вспоминая греческий миф о Нарциссе, чье имя стало основой понятия «нарциссизм» (=самолюбование, любовь к своему собственному отражению), следует напомнить и о другой трактовке этого мифа: у Нарцисса был брат-близнец, который погиб, а Нарцисс продолжал повсюду искать и видеть его образ. Погибшим братом в романе обречен стать Антон Пузырьков; Андрей же предстаёт любящим его и помогающим в трудных ситуациях младшим братом. Таков глубокий мифологический подтекст в романе Потёмкина, умело сконструированный писателем, хорошо знающим античную мифологию. Кастор и Поллукс, Ромул и Рем – в античной мифологии, Исайя и Иаков – в библейском предании, - вот вдохновившие его образы. Они символизируют как неразлучную близость и взаимную привязанность близнецов, так и их соперничество, которое начинается еще в материнской утробе.

***

Композиция романа напоминает нам чрезвычайно протяженный туннель, вроде Евротуннеля через Ламанш, с несколькими двусторонними магистралями. Развитие сюжета, точнее, раскручивание фабулы, происходит в Москве и захолустном городке Вельске9, в двух параллельных планах и мирах. Они почти не пересекаются, если не считать точки конвергенции незадолго до финала, когда два главных героя – Антон и Андрей Пузырьковы - встречаются на пару минут, после того, как Андрей освободил брата, захваченного бандитами.

Критики верно отмечали, что Потёмкин не заботится о сюжете и фабуле своих романов, которые кажутся «размытыми», а посему вряд ли могут увлечь читателя. В отличие от почти бессюжетного романа «Человек отменяется», сюжетная линия в «Русском пациенте» хорошо прослеживается. Несмотря на большой объём и многоплановость, роман читается с заметным увлечением и «ускорением», почти взахлёб. Можно сказать, что писатель предстает здесь в новом качестве, успешно взяв трудную высоту. Важно отметить и то, что заметно снизился процент «усредненности» в речи героев, явно наметилась ее индивидуализация, усилился психологизм.

Но и в этом произведении Потёмкина превалируют пространные монологи и диалоги, как бы «моделирующие» саму реальность и предвосхищающие развитие сюжета. Превосходно даны, например, диалоги начальника поезда и лейтенанта линейной полиции с Антоном Пузырьковым, а также реплики, которыми обмениваются вступившие в сговор железнодорожник и блюститель порядка. Закономерно, что в результате этого сговора героя выбрасывают из поезда. То, что он чудом выживет и продолжит активно действовать в романе тоже можно предвосхитить, ибо «магический кристалл» авторского замысла достаточно прозрачен. Надо сказать, что сцены в поезде Потёмкину вообще хорошо удаются, он смакует ту или иную вагонную «ситуацию в купе» («Игрок», «Кабала» и др.), живописуя её в экспрессивной, гротескно-сюрреалистической манере.

Весьма колоритен образ владельца лавки со всякой всячиной грека Дмитрия Адамидиса. Сцена его общения в г. Вельске с Антоном Пузыковым читается с неослабевающим интересом, язык их диалога красочен и впечатляющ. Таких сцен в романе немало, и читаешь их с истинным удовольствием.

Экскурсы и параллели в самые различные не только гуманитарные, но и естественнонаучные сферы, актуальны и оригинальны. По жанровым признакам «Русский пациент» является разновидностью полифонического идеологического романа. Разноголосица индивидуальных голосов, суждений, идей и мнений поражает, каждый герой старается вести свою сольную партию, и согласного пения хора, тем более в унисон с автором, мы не услышим. Текст романа явно перегружен рассуждениями резонирующих героев, что тормозит развитие сюжета, вызывая вольное или невольное раздражение у читателя. Этой особенностью, которая собственно и позволяет определить роман как идеологический, отличаются, впрочем, и другие романы Потёмкина, но именно это и придает им жанровое своеобразие и создает впечатление интеллектуальной насыщенности.

По своей же структуре роман похож на некий конгломерат, в сугубо геологическом значении этого слова: он подобен смеси из разных минералов, связанных одной породой. Таковы герои, связанные не столько единством действия, сколько диалогами и монологами, а также единым полем авторского сознания.

Хронологические рамки романа охватывают несколько месяцев, начинается он в один из ранних весенних дней 2012 года. Тут же выясняется одно странное мистическое обстоятельство, заставляющее невольно вспомнить Н. В. Гоголя с его «мертвыми душами»: доктор Райский принимает не только душевнобольных с бредовыми расстройствами; по средам он ведет приём исключительно умерших – и недавно переселившихся в загробный мир новопреставленных, и давно усопших, «громыхающих своими костяшками» (с.18). Все его пациенты отличаются чудовищной озлобленностью на окружающий мир, ненавистью ко всем, включая самих себя, и безграничным отчаянием, - то есть, исключительно инфернальной греховностью. Отсюда и протестный огонь, постоянно обжигающий их сознание.

В качестве плацебо, смягчающего агрессивность пациентов, доктор Райский запатентовал особый рецепт, позволяющий больным избавляться от ощущений социальной несправедливости, погружаясь в безмятежные грёзы о красивой жизни, высоких доходах и гламурном времяпрепровождении. Антону Пузырькову он в начале романа прописывает в течение месяца принимать три раза в день по одной таблетке препарата, снижающего возбужденность. В финале романа Антон, так и не использовавший это лекарство, получит другой препарат, употребление которого даст импульс для трагической развязки…

Медицинская составляющая, таким образом, очень заметна в романе, и это вполне естественно, учитывая его тематику и проблематику. Потёмкин пишет о медицине, и он знает ее специфику, ее условный терминологический язык, писатель хорошо осведомлен относительно этических и юридических принципов, лежащих в основе современной медицинской науки. Помнит он и о принципе отца античной медицины Гиппократа («не навреди»), и о христианском принципе Парацельса («делай добро»), и о кодексе чести современного врача, основанном на секулярном принципе соблюдения долга.

Читателю-христианину ближе всего патерналистский принцип Парацельса, соответствующий средневековой модели отношений врача как духовного наставника и пациента как послушника. На основе такой модели, имеющей божественное происхождение [«ибо «всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов» (Иаков 1, 17)], строился не только весь лечебный процесс, но и процесс образования и воспитания. «Клятва российского врача» (принятая Ассоциацией врачей России в 1994 году), равно как и современная биоэтика, базирующаяся на уважении прав и достоинства человека, опираются на сходные принципы. Христиане всех конфессий, православные и католики, прежде всего, исповедуют в этом отношении замечательное единство: достаточно сравнить Папские социальные энциклики XIX-XX столетий и близкую им по духу социальную концепцию Русской Православной Церкви, принятой на юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года.

Утешить больного, облегчить его страдания, постараться его вылечить, а если он болен безнадежно, то скрасить последние дни обреченного на смерть человека – таково основное предназначение медицинских учреждений, в особенности хосписов, как приютов последнего гостеприимства. Не в этом ли, в сущности, цель гуманистической литературы, долг и предназначение писателя? Ибо все мы, земнородные, обречены на смерть, и всех читателей можно рассматривать как безнадежно больных пациентов общего хосписа под названием «Планета Земля».

Но современная литература, приходится это признать, сжав зубы, увы, совсем не хоспис, а ее герои – отнюдь не пациенты, окруженные заботой и попечением писателей, как это было в старое доброе время, - вспомним хотя бы А.П. Чехова. И мы не вправе ожидать от нынешних писателей следования врачебной клятве Гиппократа, тем более, исповедания христианского гуманизма, в особенности от писателей атеистов, к каковым приходится причислить А. П. Потёмкина.

Отсюда печать механицизма, свойственного культуре XVIII века, которой отмечен роман в идейном аспекте. Мы имеем в виду механицизм в широком смысле, как мировоззренческий принцип, сводящий качественно сложные формы движения к более простым, например, жизнь социальную и духовную — к биологической. Но этот механицизм – отражение современного менталитета, а также самого стиля современного мышления и сознания.

Вместе с тем в романе чрезвычайно много фантастики, разнообразного и интересного вымысла, произвольных коллизий и неправдоподобных ситуаций. «Фантастика – это окружающая нас реальность, доведенная до абсурда» (Рэй Бредбери). В романе этого абсурда чрезвычайно много, и это уже не реальность, а совершенно неправдоподобный «театр абсурда», необычайность которого может травмировать психику неискушенного зрителя. «Детям до 16 лет не рекомендуется». Взрослым до 76 лет тоже. Таково, например, описание убойного цеха на Дорогомиловском рынке:

«Замызганный контейнер был полон почти доверху. Чего здесь только не было. От птичьих перьев и петушиных гребешков до разных костей и выпотрошенных голов…. На самом высоком месте сидела голова быка. Молодой человек тут же встретился с бычьим взглядом. Огромные красноватые глаза животного глядели на него, казалось, с каким-то тихим восторгом. Ему почудилось, что бык доверительно прохрипел: «После ряда разочарований, мой друг, наступил момент истины… Загробный мир – вот единственно верная цель любого живого существа. Торопись к ней, настрой себя на нее!.. На этом голос бычьей головы стих, а глаза животного скрылись под слоем овечьих сухожилий, подброшенных конвейером» (с.244-245).

«Русский пациент» вообще поражает своей информационной насыщенностью, даже перенасыщенностью, напоминая концентрированный раствор с выпавшим осадком кристаллизованной соли. Соль эта очень «цепкая», можно сказать, йодированная. Однако, возникает вопрос об уместности такой информационной перенасыщенности в художественном произведении, пусть даже сведения, приводимые автором, очень актуальны и интересны сами по себе.

Другое дело, когда подобные сведения приводит в своих книгах тот или иной выдающийся популяризатор науки, например, доктор Стивен Джуан (Stephen Juan), профессор Сиднейского университета, написавший множество бестселлеров о странностях человеческого тела, мозга и секса. Впрочем, объективность требует признать, что по части занимательности Александр Потёмкин вполне выдерживает конкуренцию с этим ученым-антропологом. Можно предположить, что и он, как доктор Стивен Джуан, вдохновляется девизом: «Пусть ваше тело всегда будет здоровым, а голова – светлой»!.. А ведь кажется, что наоборот, и это нас огорчает.

Да, многое в романе нам откровенно не нравится, да и не может понравиться. Но претензии автора на жестокую правду, пожалуй, оправданы. Как ни горько, большинству читателей придется это признать. Хотя некоторым эта страшная правда о России покажется полуправдой, которая ближе ко лжи и походит на клевету. Действительно, разве не похожа безжалостная правда на клевету? Между тем, на зеркало нечего пенять, коли рожа крива.

«Ибо лишь только начну говорить я, – кричу о насилии, вопию о разорении, потому что слово Господне обратилось в поношение мне и в повседневное посмеяние» (Иер. 20, 8). Фрагмент из приведенного текста (8-й стих 20-й главы книги пророка Иеремии) на церковно-славянском языке, а именно - «понеже горьким словом моим посмеюся» - высечен на надгробном памятнике Н. В. Гоголю. Смысл его в том, что горькое обличительное слово пророка воспринимается современниками как ложь и клевета, и он сам становится объектом насмешек, то есть, посмешищем. Такова, по-видимому, участь не только пророков, но и «лжепророков», ведь нет пророка в отечестве своем, и каждый таковой может восприниматься как лжепророк.

***

Роман «Русский пациент» выходит за все мыслимые рамки, в особенности за рамки правдоподобия, чего требует от литературы традиция и привычно ожидают читатели. Александр Потёмкин беззастенчиво отбрасывает традицию и игнорирует читательские ожидания. Его произведение (преднамеренно?) неправдоподобно, потому что чудовищно нарочита главная идеологема романа, идея-фикс главного героя, на которой он буквально помешан. Состоит же она в жадном стремлении «получать все блага лишь шиворот навыворот, в самых унизительных формах» (с.21), «оказаться самым ничтожным существом в округе, годным лишь для оскорблений, словесных и физических издевательств» (с.75), «испытывать эйфорию при надругательствах над собой других людей или при самобичевании» (с.85), «быть униженным и оскорбленным в самых извращенных формах» (с.245). Приходится признать, что это типичный садизм по отношению к самому себе, то есть, мазохизм.

Да, именно так. Аллюзию из Достоевского Потёмкин доводит до абсурда. Прием должен сработать. Антон Пузырьков, в чем мы быстро убеждаемся, остро нуждается в помощи экзорциста10, он действительно одержим «страстью унижений, волшебством издевательств над собой» (с.151). И каждое такое издевательство, унижение и оскорбление, которых он активно и изобретательно ищет, приносит ему невероятные удовольствия: «Для кого-то физические и душевные муки, ссадины и раны, следы пудовых кулаков на теле жуть беспросветная, а для меня это великое блаженство» (с.238) – и т.д. и т.п. Одержимость этими бредовыми стремлениями (в самых различных вариациях на протяжении всего романа!) придает повествованию оттенок нарочитости и неубедительности. Акцентированный и гипертрофированный мазохизм героя, постоянно подчеркиваемый писателем, вызывает недоумение и порождает недоверие, те или иные ситуации кажутся явно вымышленными, коллизии - надуманными. Это именно тот «камень преткновения», о который приходится спотыкаться на протяжении всего романа. И чрезвычайная нарочитость всего этого время от времени вылезает наружу, как ущемленная грыжа. Да и сама фамилия Пузырьков явно придуманная, нарочитая. Неясно значение корня: то ли это уменьшительная форма от слова "пузырь", то ли производное от "пузырька" в значении склянки, небольшой стеклянной бутылочки. Возможно, здесь скрыт намек на семенные пузырьки как парный орган мужской половой системы. Ведь главных героев в параллельном двуплановом пространстве романе два: Антон и его однояйцовый брат-близнец Андрей, который родился на несколько минут позже и считается младшим.

В романе «Человек отменяется» Потёмкин использовал литературный приём раздвоения личности главного героя: Химушкин «трансформируется» в Гусятникова. В новом романе писатель применяет, пожалуй, более оригинальный приём: у него (следует это отметить особо) два главных героя, и они - братья-близнецы. Похожие друг на друга, как две капли воды (однояйцовые близнецы), они выступают, однако, в двух совершенно разных, противоположных ипостасях. Таков интересный изыск писателя. Такое «раздваивание» позволяет ему органично сочетать два плана повествования в весьма обширном произведении.

Андрей Пузырьков по своему менталитету, образу жизни и поведению - антипод брата. Для него огромным наслаждением является унижение и насилие практически над любым человеком. Он сам – отъявленный мерзавец, подвергающий несчастную женщину Наталью Буйнову садистским экзекуциям, - «таким мерзким и шокирующим, что их невозможно описать» (с.234)11.

Проявления мазохизма в той или иной степени явно присущи некоторым весьма колоритным персонажам из произведений Салтыкова-Щедрина и Достоевского. В «Истории одного города» Щедрина ни один из обитателей города Глупова не может указать на своем теле живого места, которое не было бы высечено. Многие герои Достоевского как будто упиваются своей виной, мнимой или действительной, напрашиваются на унижения и оскорбления, наносят себе душевные и физические травмы, получают удовлетворение от чувства боли, истово кланяются, падают на землю, взыскуют наказания людского или божественной кары. Таковы отдельные персонажи в «Игроке», «Записках из подполья», «Идиоте», «Преступлении и наказании», «Бесах». Не случайно в романах Достоевского так много самоубийств. Самоубийство Ставрогина можно считать апофеозом мазохизма.

Но великий писатель остаётся убежденным христианином, его герои стараются изжить эти психопатические черты, и некоторым из них впоследствии, после искреннего покаяния, открывается путь просветления и духовного возрождения, как, например, Родиону Раскольникову. Вот почему В. И. Ленин, ненавидевший религию, называл Достоевского «архискверным писателем».

Мазохизм же потёмкинских героев основан на другой закваске, - чувственно-греховной, потребительско-рыночной, эгоистично-эгоцентричной. Не случайно сам писатель «проговорился» в одном из своих интервью: «Чтобы покупательский спрос рос, необходимо развивать в человеке и некий потребительский мазохизм, утончать растущий личный товарный остаток»12.

О мизантропии и ее следствиях – каннибализме и суициде - шла речь еще в романе «Человек отменяется». Эти навязчивые чудовищные идеи у нескольких героев Потёмкина кочуют из одного его романа в другой. В «Русском пациенте» они нагнетаются и усиливаются. Вызывает прямо-таки физиологическое отвращение глава, в которой повествуется о том, как Антона Потёмкина в качестве жертвы на заклание подготавливают к акту людоедства. Цитировать эти страницы мы не будем.

«Очень мощный сатирический, от Бога щедринский талант Александра Потёмкина»13, - писал Анатолий Салуцкий о романе «Человек отменяется». Да, ирония у автора хлёсткая, сарказм жесток и беспощаден, прямо убийственен. И читателям романа «Русский пациент» может показаться, что «жало мудрыя змеи», неотразимо-убийственное, как у гремучей змеи или кобры, совсем не от Бога, а от Его супостата.

Всё в этом мире совершается, однако, по Промыслу Божию или по Его попущению, как в данном случае. А попущение это является обратной стороной Промысла (=Провидения). Можно ли и надо ли, спрашивается, в таком случае призывать на голову писателя громы и молнии, анафематствовать и грозить ему Страшным судом за кощунства и воинствующий атеизм?.. Лучше помолиться о его покаянии и духовном просветлении.

***

Тематически роман «Русский пациент» представляет собой крупномасштабную сатиру на современную постсоветскую Россию, на ее чиновничью бюрократию и «элиту», погрязших в коррупции, на ее сословия и касты (хотя на дворе XXI век!), на многовековые пережитки страны, унаследованные от крепостнического феодализма, полицейского самодержавия и репрессивного тоталитаризма. Но если Андрей Белый восклицал с трагическим придыханием: «Над страной моей родною встала смерть!», то Александр Потёмкин говорит об этом с беспощадным сарказмом и, кажется, без всякого сожаления.

Россия изображается им как новая «империя зла» (пресловутая фраза президента США Рональда Рейгана), над которой сгустилась «тьма тьмущая»!.. У Чехова палата № 6, в «Изгое» палата № 7, а в «Русском пациенте» - вся Россия. Неужели Россия так обезумела? Неужели наша страна так обреченно плоха? Как инкурабельный пациент? Или это злая сатира на Россию? С этим примириться трудно, просто невозможно. Да это, к счастью, совсем и не так.

Секрет в том, что основной приём Потёмкина – эпатаж. Дразнить публику, как тореадор быка красной мулетой во время корриды – это он любит! Эпатаж писателя заходит слишком далеко, дальше некуда! Но этот цирковой номер может оказаться опасен, тореадору грозит участь жертвы, его может поднять на рога разъярённый бык... Писатель этого очевидно совсем не боится, ведь читатели сейчас такие инертные!..

***

Автор демонстрирует блестящую эрудицию в различных областях человеческого знания, но его богословские рассуждения эклектичны, изобилуют натяжками и несут, мягко выражаясь, печать явного предубеждения к религии. Трактовка непорочного зачатия Пресвятой Богородицей Спасителя как экстракорпорального зачатия откровенно кощунственна. Писатель эту идею считает оригинальной и новаторской, возможная реакция верующих христиан на это кощунство его не смущает. Придется остановиться на этом, чрезвычайно важном для православных и инославных христиан вопросе.

Пресвятая Богородица, честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим, почитается христианами всех конфессий. Ей с любовью и воодушевлением возносят молитвы миллионы верующих не только как Матери Господа, но и как Приснодеве, Царице Небесной, взятой в Небесную Славу телом и душой (поднятой на Небо ангелами). Плоть Богоматери, уподобившись плоти Воскресшего Христа, уже пережила то изменение из тления в нетление, которое ожидает остальных людей лишь после общего воскресения. Вера в это, догматически закрепленная в энциклике Папы Пия XII “Munificentissimus Deus” (1 ноября 1950 г.), содержится в православном предании и запечатлена литургически в службе праздника Успения Богородицы. Таким образом, в обеих христианских Церквах – Западной и Восточной - чтут и прославляют Деву Марию как Богородицу и Приснодеву (Semper Virgo), то есть, вечную Деву - до рождества и по рождестве, родившую бессеменно и без истления по особому воздействию Духа Святого, Безгрешную и чистую в Своей земной жизни, Молитвенницу и Предстательницу перед Богом за грешное человечество, особенно за тех, кто прибегает к Ее помощи и заступничеству.

Не зная всего этого (или игнорируя?!), писатель дерзает в своем романе излагать откровенно кощунственные измышления:

«Первая женщина, решившаяся на экстракорпоральное оплодотворение – Дева Мария. В священных текстах сказано, что к ней явился ангел и сообщил о предстоящей ей великой миссии. Мария ответила: “Да будет Мне по слову Твоему”. Тогда, как принято считать, божественный луч сделал свое дело, и Мария родила первенца – Иисуса Христа. Ныне экстракорпоральное оплодотворение осуществляют с помощью шприца. Но луч и шприц – материальные вещи, а значит, а все материальное имеет божественное происхождение» (с.257).

Между тем, экстракорпоральным оплодотворением (от лат. extra - снаружи, и лат. corpus - тело), то есть оплодотворением вне тела, называется вспомогательная репродуктивная технология, используемая в случае бесплодия. Яйцеклетку при этом извлекают из тела женщины и искусственно оплодотворяют в пробирке; полученный эмбрион содержат несколько дней в инкубаторе, после чего переносят в полость матки для дальнейшего развития. Синонимы этой технологии, решительно осуждаемой и возбраняемой Православной и Католической Церковью14 - «оплодотворение в пробирке», «оплодотворение in vitro», «искусственное оплодотворение». Надо ли говорить, какая бесконечная разница между таковым оплодотворением вне тела и непорочным зачатием в безгрешном теле!..

И хотя «Русский пациент» - вещь яркая, местами даже очень впечатляющая, в которой немало страниц, написанных мастерски, из-за подобных кощунств и теологической эклектики (порой вульгарной) роман вызывает реакцию отторжения (у меня во всяком случае). Потёмкин руководствуется ницшеанско-нигилистическими критериями, которые считает вполне современными. Но критерии эти, на наш взгляд, глубоко ошибочны и абсолютно неприемлемы не только для каждого христианина, но и для каждого здравомыслящего человека, человека доброй воли.

***

Тяжелое, беспросветное впечатление производит в романе изображение России. Время от времени возникает ощущение, что писатель стремится развенчать «русскую идею» как идею избранности русского народа с его особым путем, который «аршином общим не измерить». Надежда на «особую стать» и пожелание веры, выраженное Ф. И. Тютчевым, при этом отбрасывается в сторону.

Инструментом такого развенчания в романе является, прежде всего, другой его главный герой - Андрей Антонович Пузырьков.

Образ Андрея Пузырькова представляется нам столь же убедительным и художественно полноценным, сколь неубедителен и неполноценен образ его брата-близнеца. Андрей Пузырьков реализует свой инвестиционной бизнес-проект на рынке человеческих ресурсов, состоящий в закупке людей «с потрохами» – от начальника управы до мэров крупных городов, депутатов разных уровней и даже министров. При этом каждый купленный человек - жертва своего безудержного гедонизма - должен давать соответствующую расписку, указывая, когда и какую сумму он получил и на какой срок, а каждая купчая должна подтверждаться системой обязательств, штрафных санкций и возмещений возможных убытков. Закабалённость - вот «важнейший принцип новой предпринимательской политики» (с.54), и этот принцип не просто материализованная метафора, а вполне серьезное отражение гнусной современной действительности. Так прослеживается прямая преемственная связь с романом А.П. Потёмкина «Кабала».

***

«Весь мир лежит во зле» (1 Ин. 5,19). А если так, то достоин бескомпромиссного изобличения. Идейный вулкан обличений в «Русском пациенте» клокочет, раскаленная магма обжигает и ошпаривает читателей. Кажется, автор теряет чувство ответственности перед современниками, - он слишком увлечен возможной реакцией потомков. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», но писатель полностью игнорирует эту прекраснодушную житейскую мудрость, гениально сформулированную Пушкиным. А ведь безудержное правдоискательство и воинствующая критика имеющегося в мире порядка, существующего в стране режима, могут легко показаться очернительством.

«Не то, что мир во зле лежит, не так, —

Но он лежит в такой тоске дремучей.

Всё сумерки — а не огонь и мрак,

Всё дождичек — не грозовые тучи.

За первородный грех Ты покарал

Не ранами, не гибелью, не мукой, —

Ты просто нам всю правду показал

И всё пронзил тоской и скукой».

[мать Мария Кузьмина-Караваева (Скобцова)]

Между тем, «злодеи злодействуют, и злодействуют злодеи злодейски» (Исайя. 24,16). Вот пример библейской «тавтологичности», красноречиво подтверждающий правоту представления о том, что «весь мир лежит во зле» (1 Ин. 5,19). Или другой подобный пример: «И увидел Господь Бог, что велико развращение людей на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время» (Быт. 6, 5). Подобных цитат из Книги книг можно привести немало, но это лишь констатация факта, а не клевета на Божие творение, которое изначально было «добро зело».

Да, нынешние люди пребывают во власти зла, преданы всевозможным порокам, погрязли в гордости, распутстве, лжи, воровстве, сквернословии, клевете и других грехах, несть им числа!.. Сколько абортов, убийств, самоубийств!.. «Нет праведного ни одного» (Рим.3:10), «Никто не ищет Бога. Все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного» (Рим. 3,11-12). Такова страшная правда о мире, частью которого является наша обездоленная Россия. Писатель видит эту правду и мужественно доносит её до нас. Космополитические и патриотические кулики, конечно, могут хвалить свои болота, но Потёмкин от них слишком далёк. Как далёк он, увы, и от осознания того, что литература и философия похожи на евангельских сестёр – Марфу и Марию, а их высшее призвание - быть служанками религии, помогать людям в решении главной проблемы бытия: постичь причины зла и способы его преодоления.

Великий художник слова и великий правдоискатель Л. Н. Толстой пришел к следующему выводу: «Правду узнает не тот, кто узнает только то, что было, есть и бывает, а тот, кто узнает, что должно быть по воле Бога... И потому правду знает не тот, кто глядит себе под ноги, а тот, кто знает по солнцу, куда ему идти... Мір лежит во зле и в соблазнах. Если будешь описывать мір, как он есть, то будешь описывать много лжи, и в словах твоих не будет правды. Чтобы была правда в том, что описываешь, надо писать не то, что̀ есть, а то, что̀ должно быть, описывать не правду того, что̀ есть, а правду царствия Божия, которое близится к нам, но которого еще нет»15.

Придет ли к этому выводу А. П. Потёмкин? Боюсь, что нет. Ибо с каждым своим новым произведением он уходит в прямо противоположную сторону.

«Страшным», вызывающим у читателя «ужас и чувства протеста и возмущения»16 назвал его роман «Человек отменяется» доктор философии Михаил Маслин, и нам трудно с ним не согласиться. «Русский пациент» - не менее страшный роман. В нём писатель также затрагивает глубинные антропологические проблемы, идейный спектр романа столь же широк, а тональность столь же мизантропична, но в центре романа т.н. «русский вопрос», «русский характер», «русская идея».

Автор изображает Россию как чудовищный мир, где всё продается и покупается. Продаются и покупаются люди (!), например, Алёна Русакова (с.118). При этом составляются соответствующие купчие. Художественный вымысел писателя, склонного к гиперболизации? Или признаки «возвратно-поступательного» движения первобытно-капиталистического хищнического общества к некоему феодально-рабовладельческому строю?

«Покупаю я тебя, Крапивин, за копейки беру. Платить много не хочу, невыгодно в кризис лишние затраты нести, вот и исхитряюсь на русский манер» (с.52), - думает Андрей Пузырьков [курсив В.Н.]. А ведь исхитряется он совсем не на русский манер!.. Таких незаметных подмен в романе, к сожалению, много. У русского человека это вызовет раздражение и боль. Андрей Пузырьков, как и его брат-близнец, в сущности, безумец, и помешан он именно на этой идее, что абсолютно всё продается и покупается, что всё можно купить за деньги – даже дружбу и любовь.

В основе вековой национальной ментальности русского народа лежит «крепкий замок на устах», - считает Колеткина, одна из пациенток доктора Райского: «И не только в вопросах личной жизни необходимо помалкивать. Надо поставить крест на гражданской активности, возвести между собой и остальным миром глухую стену. Наш болезненный народ этой молчанкой от всех других наций отличается. Видимо, для того чтобы не вертеться, не изворачиваться, не лгать, не наговаривать, не краснеть… Не лучше ли помалкивать?» (с.67); «Конечно, язык необходимо знать, особенно русский, но это вовсе не значит, что им следует вслух пользоваться. Я мечтаю совершенствовать нашу национальную традицию – то есть, разговаривать, общаться, возмущаться без звуков. Этого же добивается нынешняя власть!» (с.68).

Да, русский народ порой в критических ситуациях страдальчески безмолвствует. Но если это не чернь, готовая учинить бунт, бессмысленный и беспощадный, а народ, то он может в едином порыве встать на защиту родины от иноземных завоевателей, он способен на чудеса героизма, он готов подняться и на баррикады, отстаивая социальную справедливость. Не видеть этого – страдать близорукостью или предвзятостью. А нынешняя власть, действительно (впрочем, как и всякая другая) стремится к тому, чтобы народ безмолвствовал, чтобы он утратил саму возможность чем-либо возмущаться. И здесь писатель абсолютно прав, он изрекает эту правду спокойно и мужественно.

В сущности, Потёмкин поднимается до обобщения, что всякий русский – это пациент одной большой психушки, имя которой – Россия… Обидно, конечно. Но, может быть, это горькая правда?!

Один из пациентов доктора Райского, человек приятной наружности лет тридцати, не названный по имени, получил нервное расстройство, вычитав у Николая Лескова следующую фразу с «самооценкой» русского народа: «Да неужто кто-нибудь может надеяться победить такой народ, из которого мог произойти такой подлец, как Чичиков» (с.98).

Фраза эта (из рассказа Лескова «Железная воля», 1876 г.) вырвана в «Русском пациенте» из иронически-полемического контекста; к тому же у Лескова ее «изрекает» не русский, а англичанин.

«Манеры наши, - продолжает разглагольствовать о якобы русских безымянный персонаж Потёмкина (аноним!), - выдают ненависть к окружающим, а не изначальное дружелюбие... Нужду презираем, как физическое уродство, а богатству поём панегирики, словно природной гениальности. Интеллектуальное наслаждение почти забыто, вместо него возводятся в культ чувства телесные и потребительские» (с.99).

Всё вроде бы так, но ощущение неправды «по большому счёту» остаётся. Ведь эти обобщения верны лишь по отношению к тем или иным отдельным согражданам, но их нельзя проецировать на всех соотечественников. Разве я, или вы, или сам писатель утратили способность к интеллектуальному наслаждению? разве мы поём каким-то сводным хором панегирики богатству?!. Отнюдь нет. Многие даже не научились просто уважать законно нажитое или добытое богатство, и частная собственность пиетета у русского человека не вызывает, это очевидно. И сегодня русский человек отдает предпочтение именно глубокому уму и широкой душе, а не «крепкому кулаку и накачанным мускулам» (с.146), как провозглашает Антон Пузырьков в вагоне поезда. В сущности он клевещет на русских людей и на себя самого, заявляя, что русские «мечтают о насилии» (с. 155).

Кажется, что деградация русского национального характера вскрыта Потёмкиным с безжалостностью стороннего наблюдателя, и в этом его некая высшая потусторонняя объективность. На самом деле он не сторонний наблюдатель, а активный участник российской жизни и нашей грустной действительности. Что касается деградации русского характера по существу, то и это не так. Мы вправе говорить лишь о деформации постсоветского (Homo Post soveticus), а не русского человека, которую писатель отобразил как наш современник, трезво мыслящий правдоискатель.

«Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, богатство, счастье...», - писал Иван Бунин в «Окаянных днях» в далёком 1919 году. Читая роман Потёмкина, становится ясно, что наши дети и внуки уже сейчас неспособны оценить ту державную мощь, стабильность и зажиточность, ту спокойную уверенность в завтрашнем дне, которой отличалась Советская Россия. И все мы, вчерашние диссиденты, в этом прямо или косвенно виноваты.

Бунин видел, как горестно и низко клонит голову Пушкин на пьедестале своего памятника17, словно вновь говорит: «Боже, как грустна моя Россия! И ни души кругом, только изредка солдаты и б-и». Бунин сокрушался, что русские интеллигенты, зараженные вирусом безбожия, бывали до революции в храме только на панихидах, да и то с одной только мыслью – побыстрее выйти на паперть покурить. В итоге пришлось похоронить Российскую империю со всей ее великой культурой. Вот и получилось, что теперь у нас перманентные панихиды и сплошные поминки. История, увы, имеет тенденцию к повторению. Это прекрасно понимает Потёмкин, и его новый роман можно считать реквиемом по современной, постсоветской России.

Причина такой жуткой исторической метаморфозы – предательство, отречение русского народа в 1917 году от Царя (Помазанника Божия) и веры отеческой, значит, - и от Родины, попрание священного обета, данного в 1613 году роду Романовых – «верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего до последней капли крови». Нераскаянность в этом страшном грехе – главная причина всех наших бед, печать которых несёт на себе уже не одно поколение. Вот отчего языческое капище до сих пор остаётся в центре Москвы. Только соборное всенародное покаяние за грехи прадедов, дедов и отцов сделает возможным духовное возрождение России, ее возвращение к жизни по христианским заветам и идеалам, реальное восстановление исторической преемственности. К сожалению, в романе Потёмкина нет этой идеи, как нет и столь необходимых нам слов «раскаяние» и «покаяние». Тем симптоматичнее обличительный пафос романа, срывание писателем всех и всяческих масок с правящей «элиты».

Слово «элита» мы берём в кавычки не случайно. «Есть чорт - уже не старый, фантастический, а новый, реальный чорт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, - грядущий Князь мира сего, Грядущий Хам», - пророчески писал Дмитрий Мережковский в 1906 году. Нынешняя Россия, увы, представляет собой царство пришедшего Хама, - надо это признать. И Потёмкин говорит об этом во весь свой вопиющий голос. Пришедший Хам – не рабочий или крестьянин, не интеллигент или военнослужащий, а обыватель, среднестатистический россиянин, «мурло мещанина», выражаясь словами Владимира Маяковского. Правящий режим делает всё, чтобы полностью оболванить этого обывателя. Достигается это посредством морально разложившегося коррумпированного чиновничества и «агентов влияния», которые с недавних пор должны (парадоксально, но факт) регистрироваться как «иностранные агенты».

Ректор вымышленной в романе Международной академии совершенствования духовного мира Елена Мазурина под эгидой академии торгует высокими назначениями и продвижением по карьерной лестнице крупных чиновников. Она так формулирует задачи и цели Академии, надеясь сделать их программой правящей в России Этой партии:

«Наша главнейшая задача – сдуть интеллект, избавить сознание слушателя от академических умствований чисто научных и просто познавательных интересов, сулящих рынку потребления лишь величайшие убытки. Надо так приукрашивать наш образ жизни, чтобы каждый член академии трогательно, всеми своими мыслями, был погружен лишь в мир развлечений, удовольствий и шопинга. Если раньше фаустовский человек внимал зову - бодро встать, думать, познавать, делать и покорять, то мы должны построить такие социальные модели, чтобы наш русский человек, встав, прежде всего, принял ванну, обогащенную ароматами фирмы «Кристиан Диор», побрился лезвием «Жиллет», освежил себя туалетной водой «Армани», одел белье от «Чарутти» - и т.п. [следует перечень знаменитых фирменных брендов]. И далее: «Он [член академии] с досадой взглянет на огромную библиотеку, полученную в наследство от умерших родителей. “Никак не найду время выбросить всю эту чушь”, - вот что должно мелькнуть у него в голове!.. После секса и дневного сна ему положено поинтересоваться в Интернете курсами валют, индексами бирж, ценами на нефть и золото. А также обратить внимание на очередные лоты в аукционных домах... Наша Академия должна воспитывать вот такого современного россиянина. У него не должно оставаться ни времени, ни желания на чтение серьезных книг, обдумывания научных проблем, исследовательскую деятельность, размышления о смысле жизни, анализ политической и экономической концепции правительства. Он не должен думать, как живут другие сограждане, кому плохо или совсем худо. Надо воспитывать в нем безразличие к чужому горю, пофигизм к власти. Свобода должна принять форму эмансипации низа человеческой натуры, вытеснения со всех социальных площадок слабого, насаждения массовой культуры развлечений, безбрежной сексуальной стихии, игромании, перманентного кайфа. Русский мир должен стать исключительно обществом потребления, шика и комфорта, ознаменоваться бешеной и повсеместной погоней за наслаждениями, уходом в виртуальную реальность» (с.160-163).

***

С. Г. Семёнова писала о блестящем финале «Изгоя», в котором хорошо проявляются «обе стороны дарования Потёмкина: и экспрессивно-пластическая лепка сцен, так сказать, плоть его прозы, и философическая, духовная ее стихия»18. На первый взгляд, этого не скажешь о финале «Русского пациента». Он может показаться явно неудачным, если не откровенно провальным: главный герой совершает акт самоубийства, пользуясь электрической пилой и отрезая себе сначала палец, затем пенис, затем ногу, как будто он не живой человек, а манекен или механическая игрушка. Какая-то пародия на харакири. В результате Антон Пузырьков умирает от обильной потери крови, в состоянии полного бесчувствия, вызванного приёмом психотропного препарата. Такая чисто медицинская мотивация должна по замыслу писателя придать этой тяжелой сцене некую убедительность. Здесь использован и один из излюбленных (на наш взгляд вполне продуктивных) приёмов Потёмкина – материализованная метафора. Этим приёмом писатель владеет свободно, воплощая химеры своего необузданного и разнузданного воображения, подобно Францу Кафке.

Итак, инфернальный мрак в финале романа предельно сгущается, хотя и раньше он был в явно повышенной концентрации. Кажется, что писатель лишает своих искренних доброжелателей возможности говорить в его защиту: разве возможно защищать апологию суицида? И разве не эта идея воплощена в финале романа?

Очевидно, что она логически вытекает из другой идеи: пациент неизлечим, то есть, инкурабелен (лат. incurabilis), - как говорят врачи между собой на языке авгуров, употребляя этот медицинский эвфемизм. Пациент обречён, русский пациент! - и его обреченность, поистине, вопиет к небу!..

Такой вывод, однако, может оказаться, на наш взгляд, явным упрощением. Хотя бы потому, что лежит на поверхности. В этой связи должен отметить (это важно), что роман «Русский пациент» имел красноречивый и многозначительный подзаголовок “«Persona piacularis» (неудачная личность)” [автор статьи читал текст романа в вёрстке]. Самоубийство главного героя, увязывая роковой экзистенциальный акт с опущенным подзаголовком (причинно-следственная связь здесь очевидна: катастрофа – следствие неудачи) и учитывая его полисемантичность, позволяет интерпретировать главную идею романа по-другому.

Для этого попробуем вникнуть в другой перевод латинского термина piacularis, а именно: умилостивительный, жертвенный, искупительный. «Persona piacularis» означает тогда не «личность неудачная», а личность умилостивительная, жертвенная, искупительная. В таком случае возникает предположение, что самоубийство героя предлагается (или трактуется) писателем как акт искупления личности, её жертва на алтарь смерти, своего рода piacularis hostia (искупительная жертва). Тогда в глубинном подтексте, может быть на уровне читательского подсознания, возникает чрезвычайно дерзновенная параллель с образом Христа, - как в «Идиоте» Достоевского. Вспомним, что гениальный писатель в черновиках к "Идиоту" называл Мышкина «Князем Христом». Переживая предсмертное томление на эшафоте, Достоевский ощутил всей душой, что самое страшное не сама казнь, не сама смерть, а ее ожидание. С той минуты он стал и оставался до конца жизни убежденным противником смертной казни и, тем более, самоубийства, как ее частного случая (ожидание самоубийства, поистине – адская пытка на медленном огне). Но Достоевский, в отличие от Потёмкина, был убежденным христианином, и высшим идеалом человеческой личности считал именно Самого Христа. Самопожертвование принципиально отличается от самоубийства. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15,13). Вот почему такая параллель применительно к «Русскому пациенту» является неоправданной.

В контексте романа следовало бы говорить о другой, более адекватной интерпретации латинского термина persona, а именно – личина. В «Русском пациенте», на наш взгляд, речь идет об имитации личности, а не о самой личности в ее онтологической сущности: подразумевается роль или театральная маска. В таком случае подзаголовок романа persona piacularis может быть расшифрован по-другому и неожиданно прочитан как роль неудачника или маска неудачника.

И тогда вроде бы многое проясняется. Становится ясно, что главный герой романа разыгрывает роль неудачника. Навязчивая нарочитость основной коллизии романа оказывается мотивированной, и наши упреки на этот счёт повисают в воздухе.

Предположения эти подтверждаются рядом сопоставлений: «Одет Антон Антонович был подчеркнуто неряшливо. Впрочем, именно так “прикидывается” нынешняя андеграундная молодежь» (c.23); «молодой человек вовсе не старался скрыть от всех свои ощущения, а даже напротив, гордился маской приниженного существа» (с.75); «отвести себе роль придавленного и бесправного – твердая гарантия права на жизнь» (с.143); «на ум лезло новое: где обустраиваться, какую профессию или роль примерить, чтобы подвергаться постоянным унижениям и оскорблениям» (с.192) – и т.д. и т.п.

Брат главного героя («параллельный герой») Андрей Пузырьков тоже актерствует, и разыгрывает он похожую роль: «Роль дурачка я продолжаю играть с немалым искусством» (с.228).

Вот тебе и номер!.. Герои Потёмкина, прикидываясь дурачками, «водят за нос» читателей, нас с вами.

«За нос таскать мне десятый уж год   
И вверх и вниз, и вкривь и вкось,   
Учеников своих удалось».    

[Гёте. «Фауст». Ч.1. Ночь.  Пер. Афанасия Шеншина (А.Фета)]19. 

И писателю это, судя по всему, доставляет явное удовольствие. Он-то совсем не мазохист. Он эпикуреец. Мистификатор и любитель розыгрыша, Потёмкин потешается, мистифицирует и разыгрывает читателей, причем делает это на полном серьёзе, с ученым видом знатока. И в этом одно из проявлений его «нео-маньеризма» [термин В.Н.]20, не будем к нему слишком строги. Художественная литература не подлежит суду инквизиции, в своем творческом искании и дерзании писатель призван оставаться внутренне свободным, а его стиль должен быть абсолютно раскованным, вплоть до эпатажа.

Вот почему (еще и потому) нельзя нам в таком случае на полном серьёзе принять вывод, который напрашивается в итоге романа: дескать, русский пациент безнадёжен и обречён, поэтому он и налагает на себя руки. Как сказал поэт: «смерть – это выход в любом положенье, но положенье, где выхода нет» (Илья Сельвинский).

Ценители творчества Александра Потёмкина, к которым можно отнести целый ряд известных литературоведов и литературных критиков (Светлана Семёнова, Лев Аннинский, Капитолина Кокшенёва, Анатолий Салуцкий, Анастасия Гачева и др.) могут согласиться, а могут и возразить:

«Увы, полёт недолог с низкой башни,
Испуг, но лишь секунда, лишь момент,
И так ли безнадёжен пациент?
Смеётся или снова зреют шашни?»

(Летти Де'Баркадер, «Сонет для Безнадежного Пациента»)

***

Достоевский справедливо полагал, что пределом вседозволенности (если нет Бога и «всё позволено») является именно самоубийство, гораздо даже греховнее, страшнее и непростительнее, чем убийство другого человека. Самоубийство – вот та роковая черта, за которой как неотвратимое возмездие следует погибель души. Апология самоубийства, по существу, является преступлением. «Русский пациент» в этом аспекте, если квалифицировать его как апологию самоубийства, может быть объявлен вне закона. Как и многие шедевры мировой литературы, которые можно так истолковать. Позволим предположить, что роман можно считать совсем не апологией, а как раз наоборот - его «табуированием». Ведь сводит счёты с жизнью таким недопустимым образом явно больной человек, нравственный калека!.. И действует он, очевидно, по наущению диавольскому, в состоянии одержимости злым духом. Самоубийству Антона Пузырькова непосредственно предшествует очень симптоматичная сцена, когда он ловит себя на мысли явно инфернального происхождения: «почему бы не влезть в душу первого встречного моего сверстника?» (с.254). Это и происходит спустя минуту, в состоянии подобном т.н. выходу в астрал: сознание героя раздваивается и его alter ego начинает говорить чужим голосом: «Кто это? — удивлённо ответил я чужим голосом. — Что за напасть? — Я был бессилен что-либо изменить. — Что за наваждение?» (с. 257; курсив В.Н.). Эта и последующая сцена галлюцинирующего «взаимопроникновения» и диалога двух других персонажей, становящихся жертвами демонической одержимости, подготавливают самоубийство героя. Надо отдать должное интуиции писателя, которая его не обманывает в распознавании подлинной природы описываемого явления.

Верующий в Бога не может стать самоубийцей – религия это категорически запрещает. Потёмкин предоставляет читателю свободу выбора в истолковании и этой сцены, и всего своего произведения; он не навязывает нам той или иной точки зрения, как делают это многие современные авторы.

Конечно, у нас есть своя точка зрения, и с точки зрения христианина, sub specie aeternitatis, идейная направленность, да и вся идеология, провозглашаемая героями «Русского пациента», критики не выдерживает. Но критика в христолюбивом духе не может и не должна быть уничтожающе-сногсшибательной.

Чем больше изъясняются врачи на латыни, непонятной профанам, тем меньше шансов у пациента остаться в живых. И когда служители медицины (обычно это бывает на консилиуме) в присутствии больного переходят на сплошную латынь, то это явный признак того, что пациент болен безнадежно. Но хотя латынь (не по этой ли причине?!) считается мёртвым языком, это не язык мёртвых!.. Точно так же, как сказано в Писании: «Бог не есть Бог мёртвых, но Бог живых» (Мф. 22, 32).

В природе падшего человека много дикого, жестокого, преступного и чудовищного. Но природа человека, искупленного Христом, преображена и готова к обожению. «Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10, 10), - говорит Сам Господь. Любая из мировых религий учит, что у Бога все люди живы и бессмертны. Христианство, обладая полнотой Откровения, несет нам Благую весть о воскресении и спасении. Надежда на покаяние и духовное просветление каждого из нас, надежда на наше обращение к Христу Спасителю – Источнику веры и любви, радости и света, остаётся с нами.

Нет, не безнадежен и не обречён «русский пациент», ибо до последнего вздоха у каждого из нас есть надежда на покаяние и прощение. Надежда не умирает последней, - она бессмертна.

Нет, не безнадежна Россия, ибо ее история - это постоянное чудо. Как феникс из пепла, Россия возрождается веками. Был и 1612-й, и 1812-й, и 1917-й, и 1941-й год. Пройдет Россия благополучно и через год 2012-й, - о чём бы ни пророчествовали астрологи, о чём бы ни возвещал нам новый роман Александра Потёмкина. Произведение это, на наш взгляд, можно рассматривать как еще одну предостерегающую антиутопию, которую хорошо иллюстрирует койка больного у могилы – аллегорический рисунок художника Игоря Резникова, помещенный в книге. Как знать, не явится ли эта койка тем одром болезни, с которого наш русский пациент встанет исцелённым, подобно евангельскому расслабленному, последовавшему призыву Христа: «Встань, возьми свой одр и ходи!» (Ин. 5,8)?..

Хочется в это верить. С полной ясностью понимая, что условием такого исцеления может быть только всенародное покаяние, которое должно начаться из Кремля и продолжиться в Храме Христа Спасителя. Бог-Творец, Вседержитель и Промыслитель, обращается к нам со страниц Священного Писания: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое...» (Втор. 30,19).

 

Валентин Никитин,
д-р философии, член Союза писателей России,
член
«Большого жюри национальной литературной премииПисатель года»


1 П. А. Вяземский, «Первый снег».

2 Лев Аннинский. Облако кабалы. Письмо для самого себя. – В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с. 147-158; цит. с 157.

3 Там же.

4 См.: Валентин Никитин. «Человек отменяется» или “Advocatus diaboli”. – «Наука и религия», 2007, №11; Портал-Credo_Ru; Валентин Никитин. «Кабала», или Новый Фауст Александра Потемкина - Гражданский литературный форум России.

5 Наталья Смирнова. «Изгой», или зов русской вечности. - В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с.55-74; цит. с.57.

6 «Я гуляю сам по себе». Интервью с Александром Потёмкиным подготовила Алевтина Рослякова. – «Литературная газета», 30 сентября 2009 г. – В сб. «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с. 253-261; цит. с. 259.

7 Имена (1922–1925) // Священник Павел Флоренский. Сочинения в 4-х томах. Т.3(2). М., 1999. С. 212.

8 Очевидна связь этих деклараций с протестным демократическим движением, заявившим о себе в Москве на Болотной площади и на проспекте академика Сахарова в преддверии и после выборов 2012 года.

9 Вельск характеризуется как «забытое богом местечко на карте Отечества». Это не вымышленный Глупов, а реально существующий старинный городок в Архангельской области.

10 Лучшим средством исцеления от одержимости является молитва.

11 «Далеко не каждый из читателей знает такие слова, как фельчинг, йогорема ситаги, танатофилия, за которыми скрываются новейшие извращения (с.234).

12 «Я гуляю сам по себе». Интервью с Александром Потёмкиным подготовила Алевтина Рослякова. – «Литературная газета», 30 сентября 2009 г. – Цит. по: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с. 256.

13 Анатолий Салуцкий. Пощечина человечеству. В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с.115-118; цит. с.118.

14 Нравственно недопустимыми с христианской точки зрения являются все те разновидности экстракорпорального оплодотворения, которым сопутствует заготовление, консервация и намеренное разрушение „избыточных“ эмбрионов (при экстракорпоральном оплодотворении обычно получается несколько зародышей, в живых из которых оставляют лишь один). На признании человеческого достоинства даже за эмбрионом основан строгий запрет абортов со стороны Церкви.

15 Л.Н.Толстой. Предисловие к сборнику рассказов для народного чтения «Цветник» (сост. А.М. Калмыкова). 1886 г., апрель. – Полное собрание сочинений. Т. 26, с. 307-308.

16 Михаил Маслин. Человек отменяется? - В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с.124-130; цит. с.128.

17 На Тверском бульваре в Москве (ныне этот памятник на Страстном бульваре).

18 Светлана Семёнова. Плоть и дух, физика и метафизика прозы Александра Потёмкина. - В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с.5-54; цит. с.51-52.

19 «Ziehe schon an die zehen Jahr,   
Herauf, herab und quer und krumm,   
Meine Schüler an der Nase herum».    

(J.W. von Goethe. Faust. Т.1. Nacht).

20 Валентин Никитин. «Кабала», или Новый Фауст Александра Потемкина. - В сб.: «Творчество Александра Потёмкина в русской литературной критике». М., «ПоРог», 2009, с.235-240; см. с.237.

Другие рецензии:
Валентин Недзвецкий (2)
О ТВОРЧЕСТВЕ АЛЕКСАНДРА ПОТЕМКИНА
Анатолий Салуцкий
ОТВЕТ НА ВЫЗОВ ВРЕМЕНИ
Алексей Татаринов
АД РУССКОГО САМООТРИЦАНИЯ
Евгения Брешко-Брешковская
«Русский пациент» рецензия
Ирина Багратион-Мухранели
Рецензия
Владимир Бондаренко
Западник с русской душой
Сергей Антоненко
ЧЕСТНЕЕ ЧУВСТВОВАТЬ АД…
Андрей Волынский
О «Русском пациенте»