«Русский пациент»
«Я»
«Человек отменяется»
«Кабала»

« к списку рецензий
«Русский пациент» А. Потемкина, или кризис идентичности на русской почве.
Наталья Смирнова

Современная отечественная литература обогатилась вдохновенным жизнеописанием изломов бытия мятежной русской души у истоков второго десятилетия нашего века. На пир русской словесности явился новый роман о герое нашего времени – персонаже, созданном изысканным художественным воображением известного отечественного писателя А.П. Потемкина. Широкую популярность у читателей снискал уже первый его роман «Изгой»1, повествующий о терниях духа французского князя на русской почве – литературного прообраза французского аристократа Астрольфа де Кюстина, живописавшего нравы Николаевской России.

Неизбывная тематика романов А.П. Потемкина – вечна. И актуальна потому, что сопричастна самой тонкой материи философского духа - социальному самочувствию человека в современном мире. Вбирая в себя тончайшие нюансы духа времени, субъективная реальность человека, подобно зеркалу, отражает драматические коллизии современности в межличностном общении, в разветвленной паутине социальных связей. Ибо человек всегда, и особенно в эпохи социальной и культурной смуты, нуждается в коммуникативной поддержке своей субъективной реальности, без которой чахнет и гаснет его персональная идентичность.

Череда художественных образов главных героев его романов – от Андрея Иверова до Антона Пузырькова - отражает и глубинные тенденции духовной эволюции взглядов автора на сущность и смысл происходящего в современной России. Вектор его художественных прозрений задан драматическим разломом российской реальности сер. 80х г.г. ушедшего века - исторического безвремения, сопровождавшегося вакханалией воровства и коррупции, деградацией общественной нравственности, крушением всех моральных и культурных запретов. И все те, кто остался верен традиционным взглядам на мораль и культуру, еще вчера казавшимся бесспорными, а сегодня - смешными и презренными, в одночасье стали изгоями в своем Отечестве.

«Изгой» А. Потемкина неизменно пребывает в тенетах противоречий телесного и духовного, реального и виртуального, фантастического богатства и неизбывной тяги к крайним формам христианского аскетизма - противоречий, доводящих его чувствительную душу до исступленного стремления действовать вопреки сложившимся стереотипам своего социального круга. Но А. Иверов все еще в состоянии примирять, «удерживать» в своем сознании кричащие противоречия своей натуры, взращенные на культурной почве французского постмодернизма. В новом романе и на русской почве противоречия ума и характера нового героя достигают своего апогея, раскалывая субъективную реальность «русского пациента» на две - «как лед и пламень» - противоположности: братьев-близнецов Антона и Андрея Пузырьковых. Их жизненные устремления диаметрально противоположны, и каждый идет по жизни своею тропою, оставляя за собой разбитые судьбы и сердца современников.

При внешнем сходстве обоих братьев, им свойственен глубоко различный строй мыслей, чувств и жизненных стилей. Высокомерно-заносчивый олигарх Андрей, щелчком мизинца вышибающий и пленительных блондинок со своей постели, и вальяжных губернаторов с насиженных областей, противопоставлен застенчиво-неуверенному Антону, который стыдится задеть мизинцем и муравья. В телесном облике обоих братьев мизинец - курсор на дисплее социальной карты современности, фаллоцентричная метафора новых хозяев России. И в финале романа он покидает телесную стать героя первым. Но не с тем, чтобы, как нос майора Ковалева, гулять по Невскому. Его уход маркирует отход души героя в вечность, где лишь и суждено ей обрести искомую цельность, слиться со своей второй половинкой. «А есть ли там братья, сестры, родственники?» - размышляет герой и, распахнув врата Вечности, оставляет брату томограмму черепа, дабы тот смог обрести его там. Так кризис идентичности на изломе совсем других эпох побуждает вспомнить зловеще-пророческое прозрение М. Зощенко: «жизнь проще, обиднее и не для интеллигентного человека (курсив мой – Н.С.)». И А. Потемкин с шокирующей, но художественно оправданной гротескностью продолжает гуманистические традиции русской литературы в художественном осмыслении ее излюбленной темы: судьбы «лишнего человека» на крутых дорогах истории Отечества.

Не душевно, но духовно он больной, его русский пациент. Он болен неизбывной тягой к обретению себя, изнурен непосильной борьбой во имя персональной идентичности. Но человек ощущает себя тем, кем он выглядит в глазах значимых других, утверждает американский социолог Ч.Х. Кули2. Экзистенциальное одиночество героя не оставляет ему шанса на победу. И неуемные поиски самого себя принимают болезненно-извращенные формы эстетизации унизительного, оскорбительного, глумливого. Устремления его мятежного духа – метафора тенденций нашей культуры.

Жизненным миром героев второго плана не случайно выбран кабинет психиатра. Образ доктора Райского, вылепленный с явной симпатией, занимает видное место на авансцене жизненной драмы героев. Не спеша раскрывать диагноз своим пациентам, он выносит приговор всему обществу, солидаризируясь с мнением французского философа Ж. Делеза в том, что современное общество больно шизофренией.

Истоки шизофренической раздвоенности современного сознания философы усматривают в разорении обжитых социокультурных гнезд, размывании устойчивой социальной структуры, определявшей место человека на социальной карте современности3. Современный человек утратил устойчивую референтную группу социальной идентификации, отражение в зеркалах-сознаниях которой дарило ему ощущение социальной нормальности и личностной самости. Напротив, социальная бездомность, изгойничество придает самоощущению человека черты болезненной неустойчивости, столь свойственные характеру А. Пузырькова. И А. Потемкину удалось художественно запечатлеть в характере героя диагноз целой эпохи.

Герой ищет Другого – и не находит. И в муках одиночества он сродни той даме, что просит доктора Райского найти ее любовника, сотворенного эротическим порывом воспаленного воображения. Но почему бы А. Пузырькову не испить восторга унижений виртуально, в воображении, как вкушал земную любовь красотки Марч Андрей Иверов («Изгой»)? Да потому, что победа над собственной телесностью – пиррова. И, поборов искус виртуального перерождения Иверова, новый герой А. Потемкина ищет в нравственном падении других истоки высших начал своей души.

Важнейшей темой нашего времени является проблема культурной легитимации российского предпринимательства. Это излюбленная тема классической русской литературы, незаслуженно оказавшаяся в слепом пятне современного литературного процесса. Противоречивость нравственных интенций бизнеса в русской литературе блестяще художественно осмыслена в трагедийном пафосе пьес А. Островского. А. Потемкин талантливо продолжает наши великие литературные традиции, гротескно заостряя в романе тему социальной ответственности бизнеса. К слову, не удовлетворенный результатами той интеллектуальной и художественной критики социальной (без)ответственности бизнеса, которую осуществил пером писателя и ученого-экономиста, сам А.П. Потемкин стремится заполнить эту социокультурную брешь личными культурными усилиями, учредив ряд стипендий артистам Большого театра и литературную премию молодым писателям.

Трещина мира проходит через сердце поэта, но для понимания смысла его проблем нужен разум писателя-философа. Именно таково творчество А.П. Потемкина. В «Русском пациенте» он выступает и как талантливый писатель, и как оригинальный мыслитель-философ. С беспощадным реализмом срывая «все и всяческие маски», А.П. Потемкин демонстрирует не только диаметральную противоположность нравственных установок, но и сознательные (псевдо)культурные усилия по расширению и углублению пропасти, разделившей людей, которым довелось жить в современной России. Гротескно сгущая метафоры, он художественно обосновывает тезис, что претворение в жизнь главного лозунга консьюмаризма «Массы - в кассы!» требует постоянных - финансово затратных - усилий по снижению интеллектуального и культурного уровня современного потребителя. Для этого, лукаво насмехается автор, надо взрастить в человеке алчного консьюмариста, интересы которого не выходят за пределы сравнения мировых брендов, нюансов моды и гастрономических изысков. Такой homo ludens станет удовлетворять естественное, изначально свойственное человеку любопытство в азарте игры, в состязаниях по плевкам в лицо, в тараканьих бегах, а глубочайшие лирические откровения воплощать в краткосрочных любовных контрактах.

Подобная «смена вех» требует тектонических подвижек культурных пластов самосознания европейской культуры. И сдвиги эти – метафизического масштаба. Европейская культура Нового времени вдохновлялась идеалами Свободы, Трудовой этики, Человеческой эмансипации, Прогресса. В постмодерном обществе потребления все эти категории радикально меняют свое содержание. Свобода как атрибут человеческого духа, конституирующая собственно человеческое содержание в культуре, сведена к «раскрепощению чувственности, эмансипации низа человеческой натуры», а трудовую этику потеснил гедонизм вакханалии потребления.

Более того. Подобный демонтаж фундаментальных универсалий культуры – культурных скреп европейского рационализма – обретает в России институциональное основание в лице специализированных учебных заведений - типа гротескно представленной в романе Академии совершенствования духовного мира, куда устремляются не только заинтересованные производители ширпотреба, но и чиновники высшего ранга. В них готовят специалистов по решению насущной задачи - «сдуть интеллект» одного из самых читающих и культурно продвинутых народов мира. И программы подобных академий включают в себя изощренные методы социально-культурного оскотинивания масс. Если это и художественный вымысел автора, то очень уж правдоподобный. «Я правду вам порасскажу такую, что хуже всякой лжи», - обещает герой бессмертной комедии А.С. Грибоедова. И вот ректор одного из самых престижных московских вузов публично сформулировал задачу своего учебного заведения как «воспитание квалифицированного потребителя».

Живописание подобных академий – эпитафия славному академическому прошлому России. Академия совершенствования духовного мира – гротескная зарисовка собирательного образа многочисленных «народных» академий, обильно произраставших на ниве российского образования в лихие 90е. Торгуя оптом и в розницу дипломами и званиями, они воплощали на русской почве постмодернистский принцип замещения социальной реальности симулякрами – знаками неподлинного. Копия превзошла оригинал!

Наконец, одной из актуальнейших тем российской культурной и политической жизни, нашедших убедительную художественую интерпретацию в романе, является проблема коррупции, или покупки людей верхнего этажа российской политической элиты. Удивительно чувствителен к социальным подвижкам жизни наш естественный язык! В фонетических нюансах словообразования, как в капле воды, запечатлен вердикт общественного мнения («кровавая ГэБня», «большой хапок» и т.п.).

Лет 20 назад словосочетание «купить человека» ассоциировалось с временами мрачного Средневековья, а то и вовсе античного рабовладения. Сегодня «средние века уже начались» (У. Эко). Объявления о «покупке» футболистов-хоккеистов наводнили международное информационное пространство. Однако скупка чиновников верхнего эшелона власти – феномен преимущественно отечественного характера, мимо которого не смог пройти А.П. Потемкин. Не мне судить, не слишком ли высок означенный в романе прейскурант. Но высокий социально-культурный пафос нового романа А.П. Потемкина, его талант художественной интерпретации болевых точек российской современности не оставляет сомнений в том, что его «Русский пациент» является важной вехой современного литературного процесса.

Август 2012 г.

 


1 Потемкин А.П. Изгой. Роман. Первая книга трилогии «Тернии духа». М., ПоРог, 2003

2 Кули Ч.Х. Человеческая природа и социальный порядок. Пер. с англ. Н.М. Смирновой. М., Идея-Пресс, 2001.

3 Для характеристики неустойчивой социальной структуры современности в англоязычной философской литературе используют такие метафоры, как liquid modernity, soft >modernity, velvet modernity (З. Бауман), в германоязычной – «кризис коммуникативной рациональности» (Ю. Хабермас).

Другие рецензии:
Валентин Недзвецкий (2)
О ТВОРЧЕСТВЕ АЛЕКСАНДРА ПОТЕМКИНА
Анатолий Салуцкий
ОТВЕТ НА ВЫЗОВ ВРЕМЕНИ
Алексей Татаринов
АД РУССКОГО САМООТРИЦАНИЯ
Евгения Брешко-Брешковская
«Русский пациент» рецензия
Ирина Багратион-Мухранели
Рецензия
Владимир Бондаренко
Западник с русской душой
Сергей Антоненко
ЧЕСТНЕЕ ЧУВСТВОВАТЬ АД…
Андрей Волынский
О «Русском пациенте»