«Русский пациент»
«Я»
«Человек отменяется»
«Кабала»

« к списку рецензий
Западник с русской душой
Владимир Бондаренко

Западник с русской душой

 

Вот уж на самом деле: свой среди чужих, чужой среди своих. Западник с русской душой. Миллионер, рисующий яркие сатирические типы новых хозяев жизни. Прозаик Александр Потёмкин обладает тонким вкусом, знаток мировой литературы и мировых вин, гурман, эстет, коллекционер античности, издаваемые им изящные небольшие томики прозы в издательстве «ПоРог» совершенны по оформлению, и совсем не похожи на достаточно часто издаваемую новыми русскими, состоятельными денежными людьми роскошную, но безвкусную продукцию.

Эстет, в прозе своей борющийся с эстетством. Новый народник в обличие крупного предпринимателя. Кто он : пресыщенный богач, подобный своему герою князю Андрею Иверову из романа «Изгой», или игрок, литературу воспринимающий , как ещё одну из многих земных игр? Уверенно побеждая на финансовом и научном поприще, решил столь же уверенно победить и на литературном?

Сначала до меня донеслись какие-то неодобрительные слухи о нём из стана наших либералов. Чем-то он им не угодил. Если бы он не состоялся как прозаик, оказался и на самом деле графоманом, то скорее всего те же либералы спокойно прошли бы мимо, появилась бы тройка – другая купленных автором положительных, но тоже никчемных рецензий в журналах и газетах, тоже оплаченных автором, десяток-другой литературных журналистов бурно попьянствовали бы на презентации, этим бы всё явление состоятельного автора и закончилось. Такое в нашей нынешней литературе уже бывало. Но его проза явно не вписывается в поток сытых любительских поделок обитателей Рублёвского шоссе. Скорее, она разоблачительна по отношению ко всем «новым русским».

Александра Потёмкина как-то тоже обзывали в рецензиях «новым русским». Но не прижилось. Не из того круга. Приехавший уже обеспеченным человеком из Германии, он поначалу, может быть, и стремился сблизиться с творцами нового русского бизнеса, не получилось. Не те оказались творцы, и не тот бизнес. Он описал блестяще эти новые русские типы в повестях «Бес» и «Игрок», немало социально разоблачительных страниц и в романе «Изгой». Независимо от своего желания он стал автором социальной прозы, русским разгребателем грязи. Естественно, его невзлюбили творцы этой самой грязи.

Были и рецензии, очевидно, были и шумные презентации, но недовольство прозаиком в либеральных кругах лишь усиливалось. Мне попалось на глаза несколько разгромных рецензий. Чем-то не угодил начинающий в литературе свой новый виток судьбы Александр Потёмкин либеральным литературным кругам. Не тех героев показывал, не тем, чем надо гордился, не то, что полагается для либерала, высмеивал. Да и для русской деловой и бизнес-элиты его судьба была достаточно необычной. Он не вращался в кремлёвских кругах , выбивая за взятки нефтяные и газовые империи, не использовал власть для своего обогащения. Будучи по материнской линии немцем, он еще в конце советского периода уехал в Германию, окончил там Гамбургский экономический университет и там же занялся бизнесом. Стал успешным европейским бизнесменом. В Россию он вернулся скорее не как бизнесмен, а как меценат и писатель. Учредил литературную премию для молодых писателей, издал знаменитый двухтомник по виртуальной экономике. Здесь , в Москве и защитил сначала кандидатскую, а затем и докторскую диссертацию. Будучи специалистом по фондовому рынку, решил своих русских земляков обучить его премудростям, пошел работать в Федеральную налоговую службу . Блестящий аналитик, Александр Потемкин быстро разобрался в природе дикого русского капитализма. И вот тут пришла ему в голову мысль показать этих новых героев нашего времени в литературе. Он сам был типичным изгоем, ибо не пожелал присосаться подобно Чубайсам и Дерипаскам к русскому сырью, а скорее стал разоблачать их и в газетах, и в своих экономических, а затем и художественных книгах. В чём-то он и был прототипом своего романа «Изгой». Правда, герой романа, миллиардер , русский князь Андрей Иверов возвращается из Ниццы на родину предков , отказавшись от своего состояния, в поисках себя как духовной личности. Он идет к бомжам, алкоголикам, неудачникам, оказывается то в милиции, то в психиатрической больнице. Александр Потемкин , может быть, и примерялся к такому пути, но – виртуально. Ему интересна была новая Россия, чувствуемая им в каком-то будущем перерождении. И как бы жестко ни описывал он в своих романах и повестях новых коррумпированных дельцов, он продолжает надеяться и на новые пути развития своей родины. Как говорит он в одном из интервью : «На Западе ведь человек лишен возможности по-настоящему проявить себя: всё отстроено, упорядочено, выстраивая дело, проходишь долгий и сложный путь. Россия дает возможность проявить свои таланты сполна и быстро, осуществить самый смелый полет фантазии, в том числе и коммерческой. Таких стран в мире очень мало. Недалеко время, когда и Россия отладит всё настолько , что беспокойному человеку здесь станет скучно. Тогда , возможно, и я поеду в Китай , в Индию… Если честно, скажу так: лучше уж в архангельской тюрьме, но в России, чем в сытой, обустроенной Дании. Да, бизнес там предсказуемый, надежный, но действительно скучный. Какой-то крохотный для нашего восприятия. Там очень быстро исчерпываешь потенциал, упираешься в потолок, теряешь смысл деятельности… Здесь же – необъятность масштабов, бесшабашность замыслов, нестандартность решений, непредсказуемость поворотов. Ведение бизнеса становится не только наукой, но и искусством, оно требует не только компьютера в голове, причем для России – самых высоких скоростей, но и артистизма, чувства гармонии, режиссерского дара…» И все-таки, понимаю я, всё больше узнавая поближе Александра Петровича – это говорит скорее наблюдатель, эксперт, аналитик, а не непосредственный участник российского коммерческого процесса. Он не пожелал в Россию переводить свой бизнес, лишь, как и герой романа «Изгой» князь Иверов, иногда помогает советами по развитию фондовой ли биржи или других коммерческих операций. В Россию его тянет совсем другое – писательство, постижение людей, неожиданно этим трагическим разломом державы втянутых в воронку новой жизни. Ему интересны и новые бизнесмены, игроки, банкиры, чиновники, генералы, ему интересны и сломанные, опустившиеся люди, пытающиеся выжить любой ценой, ему интересна и современная русская литература, за которой он следит, никому не признаваясь в этом, внимательно и ревниво. Как ни парадоксально это звучит, но Александр Потемкин на самом деле ищет в нынешней запущенной России некий мировой идеал. «Князь Иверов убегает у меня не от людей, а от бессмысленности обслуживания капитала, от процесса беспрерывного накопительства. И убегает именно в Россию, где надеется найти гармоничное сочетание реального и виртуального, низкого и возвышенного, материального и идеального…».

Александр Потёмкин, может быть, последний романтик нашего времени. В доказательство приведу один лишь пример: в эпоху нынешнего тотального укрывательства от армии, его старший сын Филипп, закончив школу во Франции, приехал к отцу в Россию и пошел служить по возрасту в русскую армию. На семейном совете решили, что это долг русского человека. И сын отслужил весь срок в пограничных войсках. Назовите ещё одного такого идеалиста из российских бизнесменов. Думаю, не найдёте. А сейчас сын сам занимается в России своим бизнесом. Может быть, на него также, как на героя «Изгоя» князя Иверова , всерьез смотрели в том же военкомате , как на нового идиота. Если это и параллель с Достоевским, то параллель , проверенная самой жизнью. Нет, не экономические проекты затянули Александра Потёмкина в Россию, экономикой он и сейчас занимается в основном в спокойной Швейцарии, в Аргентине и Испании, в Германии и Франции. В России он способен чувствовать характеры людей, способен видеть неприкрашенную изнанку жизни и описывать её в романах и повестях. Он бежит в Россию , как и его герой, за духовным богатством мира. Он видит Россию, как единственную в мире страну виртуальной реальности. В этом и его собственная противоречивость, амбивалентность. С одной стороны он , как талантливый экономист, проклинает все абсолютно бездарные реформы «закулисного экономического кардинала Гайдара, бюрократа Грефа, властного минфиновского чиновника Улюкаева и им подобных». С другой стороны, именно в бедной России он видит реализацию своей мечты о виртуальном мире: «Невероятно! Нищих более девяноста процентов и ни малейшего протеста. Десятилетия носят одно платье – и никакого социального взрыва! Едят один картофель – и ни одного голодного бунта. Кто же в этих условиях станет возражать против моего вывода, что русские – пионеры виртуальности! Кто себе позволит выступить против новой крылатой фразы : «Россияне – аргонавты бытия в грёзах»… Терпение – первый шаг к грезам, в мир спиритуального бытия, а требование поднять экономический уровень – прямой путь в мир социальных взрывов, потрясений и разочарований. Так, где же она, земля обетованная? Где он, Богом избранный народ? И кто будет владеть миром?»

В этих мыслях о желанной бедности народа Александр Потёмкин, не ведая того, смыкается с близкими рассуждениями Владимира Крупина. Но не кто иной, как сам же Александр Потёмкин и борется, как ученый, как экономист, и как писатель – со своими собственными мыслями. Он же сам и призывает к социальным взрывам.

Когда он впервые появился в России , вернувшись с Запада, когда опубликовал во второй половине девяностых годов свои первые рассказы и повести «Страсти людские», я его сразу и не заметил в потоке литературных и политических событий, никогда не видел и не слышал, вращался-то автор совсем в других кругах. Впервые о нем узнал, прочитав пару рассерженных реплик в либеральных газетах. Еще подивился, чем не угодил им приехавший с Запада бизнесмен? Пришлось мне не пожалеть денег и для начала купить парочку этих уже ранее отмеченных мною элегантных книжиц Александра Потёмкина. Чем так недовольны наши литературные демократы?

Для начала узнал, что автор никакой не неофит в русской словесности, закончил факультет журналистики, семь лет проработал в «Комсомольской правде», значит, как минимум, писать умеет. В «Комсомолку» без всякого блата и семейных связей попасть было в годы застоя не так-то просто. Как прозаик Потемкин стал печататься с конца девяностых годов. Сразу отметил для себя его рассказы «День русской вечности», «Отрешенный», «Русский сюжет». Почувствовал, что автор болен русской темой, блестяще знает русскую литературу. Решил, что из каких-нибудь аристократов первой волны эмиграции. Каково же было моё изумление, когда узнал о его сиротстве и голодном детстве в Сухуми. Дед – русский военный врач Константин Потёмкин, погиб в революционном 1918 году, отец взял фамилию отчима Кутателадзе, мать – немка Беатта Копп, вскоре после рождения сына в 1949 году уехавшая обратно в Германию. Отец вскоре скончался, воспитывала русская бабушка. И сухумская улица. Так вместе и воспитали сильную и независимую личность. Их тех, кто сам себя сделал. Из тех, кто не пропадает ни при каких обстоятельствах. Недаром говорят, что сочетание русской и немецкой крови часто дает незаурядные и яркие личности. Недаром иные и русские, и немецкие философы утверждают, что тесная дружба немецкого и русского народа, их союз мог бы определять многое в нашем мировом человейнике. Вот потому никогда и не дают сблизиться нашим народам, веками сталкивая их, заставляя бороться друг с другом. И англосаксы, и азиаты понимают, что соединение русских с немцами создаст навеки непобедимый союз.

А.П. Потемкин - доктор экономических наук, ведущий научный сотрудник Института экономики РАН, преподаватель кафедры мировой экономики экономического факультета МГУ им. Ломоносова.

Основной своей работой в этой области А.П. считает трехтомник:

«Виртуальная экономика» - о развале экономики России в 90-е годы, в результате чего, она оказалась в руках «элиты». Об этом - во втором томе «Элитная экономика», к 2002 году сформировалась « Бюрократическая экономика». Этот том скоро выйдет из печати.

Глобализация мирового хозяйства – тема еще одной работы Потемкина.

Александр Потёмкин – один из примеров русско-немецкого характера. Может быть, такого сильного характера и не хватало нашей нынешней литературе? В 2000 году вышла первая книга «Страсти людские», затем сборник рассказов «Отрешенный», роман «Изгой». Далее пошли повести «Игрок», «Бес» и «Стол». Появилась экстравагантная, вызывающая «Мания», поражающая таким дотошным знанием предмета исследований, что впору принимать её автора за анатома или сексолога. Не случайно автор статьи о повести Станислав Фурта озаглавил своё доброжелательное исследование «Жестокое порно или философская притча?». Готовится к выходу второй роман трилогии «Грех».

Даже по названиям книг заметно влияние Николая Гоголя. Неплохое влияние. В конце концов, давно уже гений Гоголя не тревожил современную русскую прозу, долго господствовала школа Льва Николаевича Толстого, затем настало время Достоевского и Булгакова, позже добавился Набоков. Разве что Анатолий Королёв не прошел мимо гоголевских традиций, но с каким-то постмодернистским вывертом, пародируя талантливо и Гоголя, и себя самого.

Александр Потёмкин взял у Гоголя главное – его социальный гротеск, а значит, писал свои книги не только ради собственного удовольствия, но и в добрых русских традициях, надеясь повлиять на читателя, передать ему своё ощущение от нынешней гнилостной эпохи. По сути, в романе «Изгой» автор описывает самого себя, блестящего финансиста, скупающего на западе дворцы и угодья и явно не удовлетворённого таким образом жизни. Внутренний душевный кризис привёл специалиста по фондовому рынку, доктора экономических наук, человека из новой элиты в современную русскую литературу.

Думаю, ему, блестящему стилисту, с его положением удачливого финансового деятеля отвели бы заметное место в нашей критике, займись он постмодернистским толкованием современной России, увлекись он гротеском и острым сюжетом, как таковым. В духе модного Тарантино.

Думаю, о нём не забыли бы и местные и зарубежные обозреватели, погрузись писатель во вполне доступный ему мир сумеречного сознания загнанного человечка в духе Патрика Зюскинда с его «Парфюмером» или шотландца Иэна Бенкса с его «Осиной фабрикой».

Но дебютант Александр Потёмкин, если и погружал нас в кошмары и наваждение, если и увлекал в авантюрную интригу, лишь для приближения к вечным вопросам бытия, лишь для понимания его социального анализа нашей эпохи.

Многие русские известные критики не желают писать о нём, напуганные запахом больших денег удачливого бизнесмена, убоявшись, что их примут за купленных рекламных агентов. Мне бояться нечего, отбоялся еще в 1993 году. Потаскавшись по судам, будучи два года подследственным по уголовному делу по насильственному свержению ельцинского режима. И ждали меня тогда пять лет тюрьмы. И потому нынче не боюсь ни хвалить, кого считаю нужным, Проханова ли, Потёмкина, или Иосифа Бродского, ни ругать патриота ли Валерия Хатюшина, русофоба ли Дмитрия Быкова. Предпочитаю в критике доверять лишь самому себе. Как отбился от тюрьмы, это уже другая история, кстати, связанная и с Германией, где в те годы жил Александр Потёмкин, но я понял, что Россию вытянут из ямы лишь сильные люди (замечу, не сильный человек, не диктатор, а сильные люди, союз сильных людей), и потому такие характеры в современной изнасилованной и полуимпотентной российской словесности я ценю. И потому мне пришлась по душе проза Александра Потемкина с его классическими литературными коллизиями, но воссозданными в нынешней уникальной обстановке. Чем больше сомнений и рефлексий в этом сильном человеке, тем вернее его характер. Этой силой и этими сомнениями близки , к примеру, герои Александра Проханова и Александра Потемкина, людей еще недавно не знавших друг о друге, чуждых друг другу. Оказались в чем-то близкими по характеру и сами авторы, которых мне довелось познакомить друг с другом. Оба – резкие, независимые, пассионарные. И оба скрывают от окружающих свою ранимость и неуверенность в иных своих же действиях и поступках, передоверяя эти переживания героям своих повестей и романов. Ведь, к примеру, повесть «Я» - это сплошной крик мечущегося писателя. Даже в «Мании», последней своей книге, явно отстраняясь от героев , агонизирующих и опустошенных, ищущих последнее прибежище в крайнем сексе, он и им передоверяет некоторые свои невысказанные чувства. В каком-то смысле для предпринимателя и ученого Александра Потемкина литература стала этаким «портретом Дориана Грея», прибежищем своих собственных сомнений и противоречий. В свои романы и повести он входит , как в кабинет психоаналитика, оставляя в книгах до конца свои комплексы страдающего человека. Я думаю, что иногда предприниматель и аналитик финансового рынка Александр Потемкин даже не понимает, о чем говорит, чего добивается писатель Александр Потёмкин.

С другой стороны, не будь Потёмкин известным и успешным бизнесменом, гораздо легче бы состоялась его судьба, как писателя. Я даже подумал, что ему надо было всё же появиться в России из своих западных владений, подобно князю Андрею Иверову никому неизвестным одиноким странником, не влезая ни в нашу экономическую науку, которую ему всё равно не исправить – не дадут, ни в нашу финансовую жизнь. И книги бы сами, пусть и не сразу, заговорили о себе. Я не знаю, как в наших финансовых кругах относятся к его экономическим и технологическим проектам, но в литературных кругах России он и стал тем изгоем, непонятным и странным богачом, мечтающим в России найти какие-то забытые духовные истины, а натыкающемся лишь на людей, старающихся втянуть его в авантюрные спонсорские проекты. Но его же жесткий аналитический ум не дает ему пуститься в вольные фантазии. Прагматик спорит с идеалистом, западник со славянофилом, бизнесмен с литературным фантазером. Как признает сам писатель, прилетая в Россию: «Здесь я отхожу душой. Выражаясь высокопарно, но абсолютно точно по сути – здесь я воспаряю… Мой основной бизнес всё-таки не здесь, я не вижу себя среди Потаниных, Ходорковских, Абрамовичей, Дерипасок. Своё участие в российском бизнесе я вижу в том, что могу и способен, как кажется, показать необходимую культуру ведения дел, культуру отношения к деньгам… Надеюсь и молю Бога, чтобы случилось так, чтобы Россия сохранила свою уникальность.»

Конечно, полностью отделиться от того предприимчивого Потёмкина, который ведёт свой бизнес по всему миру, как это сделал его герой князь Иверов, он не может, и потому, сравнивая образ Иверова с самим автором , понимаешь его скорее виртуальную близость. Читатель вправе задуматься: а может ли вообще российский миллиардер вдруг отказаться от своей прежней жизни, пойти на какие-то принципы, поверить в какую-то утопию, и зажить другой жизнью? Есть ли в превращениях богача из Ниццы князя Андрея Иверова в московского бомжа и обитателя московского дна хоть какой-то процент реальности? Я бы назвал князя Иверова этаким книжным персонажем, навеянным тем же «Идиотом» Достоевского, если бы у нас в России не появился куда более близкий по времени герой – Михаил Ходорковский. В каком-то смысле именно этот уже бывший миллиардер пошел в чем-то вполне осознанно по пути князя Иверова. Власти пугали и Березовского, и Гусинского и других непонятливых воротил финансового и нефтяного рынка. Им хватало трех дней в «Матросской тишине», чтобы принять все правила игры. Уверен, что и Ходорковский мог бы сыграть по правилам и сейчас отдыхать где-нибудь на Лазурном берегу . Какая неведомая сила сделала его столь неуступчивым и повела его от жизни пресыщенного нефтяного магната к жизни российского зэка ? Почему он не стал ещё одним состоятельным беглецом и владельцем лондонских поместий? Никакой логикой буржуазного делового мира такое поведение не объяснишь. Михаил Ходорковский в чем-то и выглядит нынешним идиотом, пытающимся открыть какие-то истины, и для себя и для других. Он уже после выхода романа «Изгой» стал его реальным прообразом. Подтвердив тем самым правду романа. Обозначив его прямую жизненность.

Разве что , попавший из роскошной жизни в московские низы князь Иверов оказывается в результате не в тюрьме или читинской исправительной колонии, а в самой обыкновенной психушке. И там, среди униженных и оскорбленных он находит достойных себе собеседников. Среди самых бедных находит самых щедрых, среди голодных всегда находит кусок хлеба. В этом я вижу не только русскую литературную традицию (вспомним «Палату №6» Чехова, «Записки сумасшедшего» Гоголя, недавние повести Петрушевской и того же Крупина), но и традицию гражданскую. Держали и в нынешнее путинское время именитых узников в психушках, держали и в советское время, держали и в царское…

Там, в психушке постигает Андрей Иверов всю реальность своего виртуального мира: «Как площадка фондового рынка пробудила в нём тягу к ирреальности, так и камера номер семь психиатрической клиники С-ского становилась для князя очередной ступенью к полной виртуализации мышления, подготовительным плацдармом для прыжка в мир грёз».

О плоти и духе, о физике и метафизике прозы Александра Потёмкина очень точно написала известный философ Светлана Семёнова. По её мнению: «Основная коллизия «Изгоя» - между фундаментальным выбором мира сего, поставившего свои ставки на всяческое материально-чувственное ублажение человека на время его живота, и центральным героем, «ярчайшей звездой, финансовым гением, историком и философом» этого мира , причём его «высшего света», достигшим вершин успеха в бизнесе, в изысканном культивировании своей личности, в стиле жизни и поведения… и впавшим к началу действия в пресыщение, мировую скорбь. Именно он, Андрэ Иверов , внук богатого русского эмигранта и итальянской аристократки, французский подданный, решивший «полностью изменить себя, перевернуть всё с ног на голову», становится как самым тонким беспощадным аналитиком основ потребительского общества, так и провозвестником новых ценностей и бытийственных путей…»

Далее логика философа ведёт Светлану Семёнову к утверждению в финале своего дотошного исследования, что русская бедность и является спасителем духовности России. Она смело опирается в романе «Изгой» на одну цепочку эпизодов и высказываний, как самого героя, так и его окружения. Опирается на авторские мысли. И на самом деле, лишь в России миллиардер Иверов понимает, «что человеческие души должны устремляться в бедность, чтобы обрести спокойствие и благодать, погасить в себе страсти и шагнуть в виртуальность». Он уходит в эту бедность, раздавая оставшиеся в карманах последние сотни евро случайным знакомым, вместе с бедностью он уходит и в русскую пьянку, позволяя себе напиться до предела на встрече армейских сослуживцев, куда попал абсолютно случайно. И он открывает для себя мир этого люмпенизированного русского человека : «Что может позволить себе русский человек, если у него ничего нет? Открыть бизнес? Построить дом? Купить автомобиль?... Посмотреть мир? Сбережений нет! Денег нет!... Что остаётся русскому человеку? Как. А бог? Его давно уже нет! Честь? Она потеряна в суматошной жизни. А мораль? Она истреблена разгулом власти… Что осталось у русского человека? Что может взять он от жизни? Какая у него отрада? Волшебная водка и упоительный секс. Водка дешёвая. Слава Супостату, всегда доступная. Секс бесплатный, слава Супостату, нелицензионный. Вот вся Россия и гуляет. Бесится до чертиков , до провалов в памяти и потери пульса».

Эту цитату приводит и Светлана Семенова, последовательно выводя из такого падшего странника русской жизни духовно свободную фигуру героя, отрешенного от внешнего мира и погруженного в абсолютно свободный виртуальный мир. Есть эта логика и в романе Александра Потёмкина, но, на мой взгляд, это всего лишь одна из его логик. Философ Светлана Семёнова блестяще изучила метафизику романа «Изгой» и уже сама привела героя к его конечной идеальной цели: погружении полностью в виртуальный мир: « Виртуальность, за которую с таким жаром первооткрывателя… ратует Иверов – явление новое, симптом, предвестие, эмбрион чего-то, возможно, грандиозного, радикально меняющего жизнь в будущем. Оттого так важна работа самоопределения героя, ищущегог на ощупь; сознание его вздыблено не разрешенными ещё вопросами, качели сомнения ещё шарахают его туда-сюда, из крайности в крайность. С самого начала , усматривая в возможности «преображения вымышленного – в реальное, желаемого – в действительное, виртуального – в осязаемое» - свидетельство «божественной природы человека», его высшего сверхъестественного предназначения… он вместе с тем до конца , до точки не уверен в метафизических вдохновениях виртуальности… «А реальна ли виртуальность вообще? Божественна ли эта среда , или ноуменальный мир – уловка дьявола, где воображаемое спорит с божественным?». Как считает Семенова, автор всегда диалогичен, даже сам с собой, но всё-таки , увлекаясь, приходит к выводу, что «Моё будущее – слияние с богом в виртуальном пространстве». Таким образом, через виртуальность автор и его герой приходят к возможности бессмертия.

Согласен с её оценкой всей философской линии романа. Но есть же в романе и другие линии. Может быть, мало интересные для вдумчивого философа, но привлекательные для самого массового читателя, интересные для людей с обострённым гражданским сознанием. Сатирическая, социально-протестная, фарсовая, игровая… Откуда в романе столько социального протеста? Откуда взяты столь яркие типы новых разрушителей России , от дипломата Шиндяпкина и его дочки до хищницы Софьи Вараксиной и готового продать всю Россию за деньги, мента в полковничьих погонах Семёна Шандровского ? Неужели они, разоряя Россию, служат великой цели достижения её духовной виртуальной целостности? Творя новых бедняков, увеличивают возможности виртуальной России?

Я думаю, уникальность романа «Изгой» ещё и в его многослойности, многообразности и даже многообразии воплощенных замыслов. Сатирик соединяется с социологом, и они вместе оспаривают утописта и идеалиста, открывателя виртуальной реальности. И победителем в этом споре разных ликов одного и того же автора нет, и быть не может. Всё-таки, и даосские монахи, и русские странники, и народники-интеллигенты предпочитали , при всей малости своих материальных потребностей, иметь и внешнюю свободу, иметь возможность не думать ежеминутно о хлебе насущном. Кто живёт в режиме выживания, лишен своего виртуального мира грёз.

О какой же России мечтается автору, он до конца и сам не знает. Вести её к западному благополучию, а вместе с ним и к той потребительской цивилизации запада, к тому духовному тупику, который Александру Потёмкину отчетливо виден с высоты его горизонта мирового бизнеса? Нет. Этого автор для своей родины не желает. Но и видеть её в нынешнем безысходном положении, разрываемой на части прожорливыми хищниками разных наций и разных мастей, он тоже не-же-ла-ет!

«Нынешняя Россия – не место для идеалистов, людей чести и праведников…»

Не случайно в романе «Изгой» находится гораздо больше места для целой галереи сатирических героев нашего времени. И выглядят они в книге гораздо более реальными , чем мечтатели и утописты , не случайно сосредоточенные автором в сумасшедшем доме.

Может быть, даже помимо воли автора, сатирическая действительность наших дней, описанная образно, зло, с меткими характеристиками и красочными карикатурами, для большинства читателей перевешивает философско-виртуальную линию главного героя романа князя Иверова. Это как бы роман в романе. И внутренний мир гениального аналитика и философского мечтателя как бы отдалён от внешнего мира страстей и злоключений десятков мелких и крупных бесов и бесят. Авантюрно-плутовской, увлекательно-сюжетный роман о том, как разношерстная компания русских и французских жуликов и проходимцев пыталась обокрасть и надуть впавшего в какую-то новую религиозность и утопическую отрешенность от жизни богатого чудака , накладывается на идеологический роман, так хорошо прочтённый Светланой Семёновой : «Изгой» - новое явление очень русского жанра – идеологического романа, как драмы идей, их столкновения, диалога, утверждения, сложившегося в многообразии своих вариаций во второй половине Х1Х золотого века отечественной словесности… Роман Потёмкина – среди тех произведений, которые опровергают расхожие у нас в конце прошлого века разговоры о смерти классической русской литературы, её традиций психологизма, философичности, высокого учительства, того, что Даниил Андреев называл её «вестничеством». Более того, «Изгой» продолжает ещё одну её важнейшую функцию: быть чутким сейсмографом подземных, ещё только готовящихся выйти на поверхность сдвигов в сознании, в душе, в онтологическом выборе человечества…»

Вот об этих подземных сдвигах в нашем обществе мы ещё и поговорим. Определим , каких же баллов достигло землетрясение, вызванное сдвигами сознания и души. Для этого узнаем у самого автора, он-то сам каким видит своего столь необычного для современной русской литературы героя: «История князя Иверова – это в какой-то мере история России в ХХ веке. Его возврат на родину – это восстановление своих национальных корней на новом витке развития. Если угодно, мой герой – это сметённый на Запад революционной волной Илья Обломов, вынужденный преодолеть там свою русскую «вольницу» духа и лень, переродиться в Штольца и нарастить новый капитал взамен утраченных когда-то поместий.

И вот тут гены восстают: чувствительная русская душа требует своего – возвращения в присущую ей виртуальную сферу духовных и философских поисков, мечтаний… Приезд князя в Россию – это окончание старой и начало новой исторической реальности страны, соединение утраченного когда-то аристократизма… и того лучшего в нашем народном генотипе, что сумели сохранить , как искру Божию в себе , истерзанные социальными экспериментами россияне». То есть, явно автор против всех этих и прошлых, и нынешних рискованных экспериментов, терзающих народ, и мечтает о том времени, когда и его герои, и простые русские люди «возвращаются к нормальной жизни и избавляются от заложенного в них дьявольского, греховного начала». И скорее остаётся целью для героев - вырваться из той же психушечной реальности , не теряя при этом свою виртуальную страну мечтаний и грёз.

По сути, автор не идеализирует своего героя, сколь бы ни был он близок ему по многим позициям. Он посмеивается, когда князя Иверова, финансового гения, расчётливого экономиста , пресытившегося своим богатством, в минуты слабости так легко облапошивают международные авантюристки, так легко обводит вокруг пальца русский дипломат Шиндяпкин. И не сострадание к ближним движет нашего героя на социальный низ общества, не желание социальной справедливости, а всего лишь ницшеанские стремления почувствовать себя сверхгероем, сверхчеловеком во всем, и в богатстве, и в нищете : «Я был властелином финансового мира. Отныне стану господином зловонных трущоб. Я безудержно удовлетворял желания, присущие сильным мира сего. Теперь же буду наслаждаться тем, чего все остерегаются и избегают, - убожеством и смрадом. Я был завсегдатаем многих известных домов Европы – теперь буду обитателем ночлежек и подворотен. Я носил одежду известнейших кутюрье – теперь облачусь в перелицованные лохмотья из мусорных свалок… Я был вознесен выше всех, я принадлежу к мировой элите – теперь я паду ниже низкого, стану князем отбросов , сточных и выгребных ям…» Но , оказавшись в другом мире, Иверов обнаруживает, что никто его князем отбросов делать не собирается, ибо там тоже своя иерархия, и все места давно уже заняты. И господа зловонных трущоб заняты тем, что решают, как раздеть догола его самого, как воспользоваться его новым положением и отобрать все немалые деньги Иверова.. Кроме всего прочего, по этой ницшеанской линии романа, князь Иверов терпит крах, в конце концов, понимая, что , отказавшись от своих богатств внешнего мира, он должен отказаться и от своенравного характера, обучаясь терпению и смирению. Может быть, в силу его ницшеанских качеств и окружают его пусть незаурядные, но в большинстве своем зловредные существа. Это ему еще предстоит – путь к простому человеку, путь к добру.

Не случайно герою романа была уготована в его странствиях по Москве и встреча с дьяволом, и силы зла достаточно убедительно продемонстрировали ему свои возможности. Но зло всегда привлекает внешними земными благами, реальными земными пороками. Зло не может быть виртуально, его сила в материальности. Отказавшись от реальных богатств Иверов становится не доступен искусителю. А уж от чего отказывается герой, читателю легко будет убедиться при чтении романа. Александр Потёмкин , как мало кто другой, обладает даром описания. То перед тобой подробнейший стол яств, то коллекция редчайших вин, то сексуальные описания красавиц, и всё подробно, описано на нескольких страницах, со вкусом и любовью к деталям. Он всегда старается писать о том, что знает хорошо, что прочувствовал сам. От любовных сцен, до плавания на яхтах, от отношений с чиновниками до погони по московским улицам. К примеру : «Изящная походка австралийки придавала всему её облику волшебный, захватывающий эротизм. Грудь играла на упругом , подтянутом теле, как бубенцы танцующей цыганки…» Или же описание прибежища алкоголика: «Это была неряшливая, пропитанная запахом алкоголя и дешёвого табака двухкомнатная квартирка. Никакой мебели не было. В правом от окна углу лежал матрас. Он был измызган, как тюфяк сторожа в коровнике, как подстилка в тифозном бараке. Вместо подушки – сбитые в кучу старые лохмотья. Вместо покрывала – остатки потерявшего цвет демисезонного пальто. На полу валялись пустые бутылки, ссохшиеся объедки…»

Внешний мир его так зрелищен и привлекателен, причудливо сюжетен и живописен, что любой читатель достаточно быстро с головой погружается в него, а уже затем ему предстоит одолевать и биение страстей, и схватку умов, и состязание религиозных доктрин. И его погружение в виртуальный мир не случайно, это вынужденный отказ от сотрудничества с нынешним продажным обществом. Как считает сам автор : «Виртуализация мышления Иверова имеет, разумеется, свою материальную основу. Её природа – глобализирующийся на наших глазах, всё более отчуждаемый от человечности мир. Отчуждающийся не только как экономическая составляющая этого сложного процесса, но и как психологическая, и как социальная. Как ещё личность может противопоставить себя тотальной агрессии, нападающей на него со всех сторон: справа - вещизма, в центре – безбожия, слева – ментальности маргиналов?»

Поэтому, помимо желания автора , его проза всегда носит явно протестный характер. Как писатель, он с первых своих рассказов, до последних повестей «Стол» и «Мания» - явный оппозиционер и человек протестующий. Может быть, его герой Иверов и готов уклониться от всех безумств внешнего мира даже в психической клинике , но автор романа в демонстрации этих воинствующих безумств становится резко социальным художником. Он уже сам становится изгоем Александром Потёмкиным, не потому что так любит уходить в виртуальный мир, считая его своим творческим открытием, а потому что несёт в себе и в своих ценностях позитивную энергетику и с издевкой разоблачает формирующийся мир новой русской буржуазии. Есть ли предел пресыщения богатством в России? Есть ли предел алчности и бездушия, цинизма и предательства?

Может, потому роман «Изгой» стал изгоем и в книжном мире России, который хотя и продаётся достаточно успешно, но не замечается нашими гламурными журналами и либеральными газетами , в силу яркости описаний всех злодеяний нынешних владельцев режима. Это и сатира на нынешний мир, это и анализ провала неудавшихся реформ, это и жесткая критика нашей излишней терпимости и разгильдяйства. Об Иверове было сказано, что он «западник со славянской душой». Наверное, точнее было бы так сказать о самом авторе. Он и философствует, он и протестует, он и весело смеётся, он и живописует, он и издевается. И не знаешь, чего у Потёмкина больше дара сатирика, или аналитика, точного фиксатора или психолога, философствующего странника или прагматика. Извечная загадка русской души. Он устраивает пиры со своими героями во время чумы, сам внимательно наблюдая за персонажами. Он играет и с обществом, и со временем, и с литературой, но из игры выстраивается нечто серьезное . Он изобретателен в приёмах, цитатен, погружен к коллизии мировой литературы, но чересчур уж много можно найти у Потемкина влияний из великой русской классики, чтобы свести его дар лишь к изысканному подражательству. Он горстями черпает и из Гоголя, и из Достоевского, и из Салтыкова-Щедрина, и из Булгакова, и из Набокова. В результате он становится подлинным новатором , преодолевая постмодернизм , мастерски овладевая его приемами.

Александром Потёмкиным , как он сам говорит в интервью, задумана трилогия, и «Изгой» - лишь первая часть трилогии. Его герой, князь Иверов общается в основном с царством мёртвых душ, с злобными и хищными персонажами, лишёнными любых добрых позывов, хотя и обладающими разнообразными талантами. Во второй и третьей части трилогии автор мечтает показать исправление злобного мира, становление новой России. Получится ли у него? Не повторится ли история со вторым томом «Мёртвых душ»? Для того, чтобы ярко показать добро, его надо увидеть также ярко здесь, на земле, в нашей действительности. По крайней мере, судя по названию второй части трилогии «Грех», нас ещё ждут прогулки по новым кругам ада. Да и в повестях самых последних «Стол» и «Мания» автор уделяет больше внимания остросоциальной и сатирической проблематике. Возможно ли вообще преодоление разрушительных инстинктов человечества, будь то страсть к наживе, или же к похоти? Как подводит итог он одному из вечеров московской элиты: «Заканчивался вечер… Который убедительно подтверждал и обнажал древнейший постулат : человек не в силах превозмочь себя, чтобы вырваться из магического плена первородного греха. Здесь были убеждены, что фантазии материального мира будоражат сознание куда слаще, чем поиск духовных добродетелей…»

Прочитав его новую повесть «Стол», мне думается, мы поймем сущность нашей отечественной элитной экономики лучше, чем после прочтения потёмкинского же учебника на эту тему. Учебник – для специалистов, его проза – для всех мыслящих людей, ещё не забросивших чтение художественных книг.

Ему надоело писать учебники и статьи, ибо в них всё не скажешь. Художественный образ более ёмкий, передающий содержание эпохи полнее любого исследования.

Повесть «Стол» - это учебник по отечественной коррупции. Я бы посоветовал тем немногим искренним политикам, которые всерьез озабочены коррупционностью общества, отложить доклады своих экспертов и насладиться повестью Александра Потёмкина.

Стол генерала фискальной службы Аркадия Львовича Дульчикова – пожалуй, главный герой повести, ибо и Дульчикова, берущего взятки со всех своих посетителей, самыми замысловатыми способами, получающего от этого кроме материальных выгод и несомненное тайное, почти сексуальное наслаждение, можно каким-то образом вытеснить, разоблачить, арестовать, наконец. Но как арестуешь стол чиновника? Несжигаемый, непотопляемый, способный менять свои обличья, превращаться в даму, вечную спутницу жизни. Этот стол фискальный генерал Аркадий Львович целует тайком по вечерам. Вот ещё за день стол пол-миллиона долларов принёс, вот еще одарил высокой министерской крышей, под которой можно спокойно наращивать непрерывно свой тайный счет в зарубежном банке.

Гротескны все образы : от депутата, лидера проправительственной партии Подхолюзина до молодой секретарши тепленькой Любаши Попышевой, которой пышная попочка в качестве источника доходов вполне заменяла чиновный стол генерала Дульчикова.

Гротескны и значимы все имена, фамилии и отчества его героев. Гротеск усиливается от узнавания примет нашего времени.

Думаю, в этом сила прозаика Потёмкина – социальный гротеск, фантасмагория и одновременно точное , доскональное знание действительных реалий и нашей экономики, и нашего чиновничества , и нашего общества. Он фантазирует, режиссирует встречи генерала Дульчикова то с главой русского аристократического общества, продающего направо и налево звания князей и графов, то с директором ресторана , лицом кавказской национальности, то с молодым, но влиятельным педерастом, и при всей пестроте персонажей, при явной гротескности их изображения, поражает точность деталей, точность психологических портретов. Даже размеры взяток за тот или иной завод или за контроль над любым финансовым потоком указаны точно и достоверно, хоть обращайся в прокуратуру. Но ведь и из прокуратуры тоже приходят клиенты фискального генерала , и не так уж они уважаемы. Не такую высокую цену за себя просят. И никого из дельцов не пугает арест богача Х-кого, ибо все знают, не за взятки, не за коррупцию, не за увод денег за рубеж сидит в тюрьме удачливый делец, а потому что, как старуха в «Сказке о рыбаке и рыбке», замахнулся делец на большее. Мало стало миллиардов, захотелось стать « владычицей морскою»… Так Дульчиков и его клиенты на власть и не замахиваются, хлопотно с ней, им бы стол побольше иметь, и крышу хорошую. А там хоть трава не расти…

Только спортивный браток с бультерьером по-настоящему напугал нашего чиновника, и то на время. Знал фискальный генерал, что сейчас откупится от братка, а завтра или послезавтра и на братков найдет управу.

Самое страшное, чего боится наш герой – это исчезновение стола. Пусть весь мир исчезнет, пусть войны идут, мор и голод. Но чтобы его стол был при нём.

А я думаю, неужели невозможно сам стол уничтожить? А если стол – это и есть наше государство? И другого быть не может? Неужели только Сталин способен присмирить повадки чиновничьего стола? Сейчас, когда чиновники весело и цинично оставили себе все льготы и приумножили зарплату, при этом уничтожили льготы инвалидам и ветеранам, отправив их прямиком на вымирание, этот стол приобретает все более зловещий образ.

Написана повесть легко и непринужденно, лаконичный язык, лаконичные метафоры. Читаешь с удовольствием, а прочитав, негодуешь. Что же делать нам всем? Как добраться и уничтожить и эти столы и их владельцев? И что будет потом?

Александр Потёмкин пишет как бы для читателей газеты «Завтра», а обречён пребывать в миру генералов Дульчиковых и их клиентов. Увы, он же и сам из клиентов генерала. И будет обращаться к таким столам вновь и вновь. Тоже неразрешимая дилемма. Впрочем, гениальный сатирик Салтыков-Щедрин тоже был вице-губернатором…

Ещё одна русская литературная традиция.

Этого автора я бы с удовольствием выдвинул на премию «Национальный бестселлер», но боюсь, его организаторов всё более пугают книги с социальным анализом и социальным гротеском. С мнимыми радикалами , увлекающимися наркотой и порнушкой, всё-таки, существовать , не задевая властьимущих, гораздо легче.

Надеюсь, всё-таки, Александр Потёмкин дойдет и до своего настоящего читателя.

Другие рецензии:
Валентин Недзвецкий (2)
О ТВОРЧЕСТВЕ АЛЕКСАНДРА ПОТЕМКИНА
Анатолий Салуцкий
ОТВЕТ НА ВЫЗОВ ВРЕМЕНИ
Алексей Татаринов
АД РУССКОГО САМООТРИЦАНИЯ
Евгения Брешко-Брешковская
«Русский пациент» рецензия
Ирина Багратион-Мухранели
Рецензия
Сергей Антоненко
ЧЕСТНЕЕ ЧУВСТВОВАТЬ АД…
Андрей Волынский
О «Русском пациенте»