«Русский пациент»
«Я»
«Человек отменяется»
«Кабала»

« к списку рецензий
Рецензия
Ирина Багратион-Мухранели

Дорогой Александр!

Во-первых «русский пациент» мне очень понравился. Начинала читать с некоторой опаской, - вот, уже немного представляешь стиль, знаешь любимые приемы «и ваще — не первый раз замужем», не превую книжку уважаемого автора читаю. Где-то в подкорке - думаешь, что что-то знаешь об авторе и сможешь предположить заранее как что будет.

С таким самомнением я прочитала страниц 20, не больше. Дальше — началось. Читаю и злюсь на себя — почему не могу оторваться? Текст затягивает, хотя непонятно почему.

Я ведь — скажу честно — все еще не вышла из пионерского возраста. Хочу все знать.

И вот я начала шевелить мозганом («мозган» на иврите «кондиционер»). Даже звонить хотела и задавать свои дурацкие вопросы, чтоб понять, почему же это хорошо (это мой любимый вопрос про любое Худ. произведение).

Я ведь — человек старомодный. Считаю, что для настоящей литературы мало одного горячего желания и фантазии автора. Произведение еще всегда передает что-то большее, чем опыт автора. И вот это — самое интересное. Удасться ли писателю за фактами нащупать то, чего до него в литературе на этом языке еще не было. Раздвинуть свою конструкцию и «подключиться» к (разные названия одного и того же) — духу нации, коллективному бессознательному, мировой душе, сверхтексту — как кому нравится. Главное — как все это увидено, насколько по-новому и глубоко.

Теперь — к делу. Посылаю свои вполне не причесанные впечатления (ни в коем случае не рецензия!). И один вопрос. На который, впрочем, можно не отвечать.

Саша, в какой мере Вам знакома литература немецкого барокко XVII века, творчество Андреаса Грифиуса и особенно Лоэнштайна? Если не знакома — еще лучше, значит - генетическая память сработала... Бывают и такие казусы, когда что-то получаешь «из воздуха».

Мне показалось, что у «Русского пациента» очень много с ними общего. Документальная точность. Напряженное желание осмыслить мир по своему. Мифологическая барочная система координат в его восприятии. Желание сломать все, п.ч. что же еще с этим миром, во зле жащем, стоит делать? Не буду своими словами передавать особенности литературы барокко, я не специалист по этому времени. Для краткости приведу, чтоб было понятно, что я имею в виду, цитату из работы А.В.Михайлова «Завершение риторической эпохи. Время и безвременье в поэзии немецкого барокко», который очень точно формулирует. Михайлов анализирует трагедию Лоэнштейна «Агриппина» - где после ряда кровавых сцен нерон и Агриппина судят себя сами. Вывод автора «Так гибнет тот, кто штурмует небеса» (V, 262). «Как у Грифиуса, - пишет Михайлов, - христианский образ мира начинает переходить в «надхристианскую» барочную религиозность и мифологию, так у Лоэнштейна барочный мир, доведенный до крайнего напряжения, до четкости эмблематического образа, начинает претерпевать внутренние изменения. То иерархическое мироздание, в котором вращается колесо фортуны стало столь замкнутым, что из него не может быть никакого выхода. Трагедии Лоэнштейна в этом отношении носят впослне сословный характер, будучи «зерцалом князей». Но и они символ вообще всей исторической действительности, - тем более, что уже нет другого «модуса», в котором мог бы быть схвачен смысл существования. Исторический конфликт как выражение всеобщего и постоянного сохраняет у Лоэнштейна свое значение, но его интерес сдвигается в сторону всего частного — энциплопедического, антикварного и даже этнографически-экзотического... Действительность как таковая не заключает в себе того смысла, который вносит в нее иерархический принцип ее построения. Лоэнштейн облекает смыслом бессмысленость. Действительность открывается в сторону богатства психологии и многообразия человеческих отношений («перспективизм») - это одна сторона, и тут Лоэнштейн гораздо богаче, ярче, чем Грифиус; но Лоэнштейн запирает ее в такую систему миропорядка, которая вынуждена, расплачиваясь своей духовностью, укреплять самое себя как априорный, «пустой» принцип. Естественно здесь не было возможности для дальнейшего развития — можно было или совершенно обессмыслить всю систему, превратив ее в колоссальное зрелище, яркое и кровавое или сломать самое систему совмещающую в себе несовместимые тенденции» (СПБ, изд. СПБ ГУ, 2007, С. 59-60).

Прошу прощения за пространную цитату.

Теперь про «Русского пациента».

По моему очень удачно соединяютя неспешность и удовольствие от рассказывания с безумностью самой истории. Я наслажналась постоянной игрой — несоответствием авторской интонации и проблематики. Отличное начало — первое предложение второго абзаца - исключительно серьезно, обстоятельно, со вкусом, как будто нам предстоит читать роман воспитания или психологический роман XIX века — никокой торопливости. «так, в один из ранних весенних дней 2012 года, москвич Антон Антонович пузырьков, тридцати лет от роду, вдруг проснулся...» Полное доверие к действительности. Особенно мне нравится «Так» и «вдруг проснулся». А «насекомые» в первом предложении, конечно, ведут к Кафке. Но все это не в лоб, а исподволь. Также как-то очень плавно вдруг выясняется, что никакого жизнеподобия не нужно, что весь мир — чистый сюр.

Замечательный ход — галлерея психов у Райского. И после протокольного описания - «Но вот что странно, неожиданно и мало чем объяснимо: доктор принимал не только симулянтов, душевнобольных с бредовыми расстройствами и безучастных дураков-аутистов, а еще вел по средам в своем кабинете, что было совершенно не к месту, прием исключительно мертвых», - (интонационно, - просто Нос, разгуливающий по Невскому проспекту !), - сообщение об установке из Европы, которая выдает талоны с номером. А сразу после этого - «другое благо», и уже новый уровень — уровень рассуждений о человечестве, о том, что герой «не чует своего Творца». Здорово, здорово. После этого читаешь не отрываясь, проглатывая все парадоксы вывернутого мира. Главное, что повествование катится само, как по маслу. Вельск очень сочно описан. И вокзально-шулерские нравы, и Димос Адамидис. И тайны чистильского мастерства! А Евгения Головина — просто луч света в темной царстве, с ее мечтой заниматься наукой и пением под аккордеон.

Через некоторое время замечаешь, что автор подчинил тебя своей логике и все аргументы работают на сюжет. Совсем не важно, что героиня разговаривает «не своим голосом» (без психологической убедительности), а авторским. Не самый правдоподобный монолог провинциальной путаны: «И еще мысль, приходящая на ум в то самое время: Герберт Спенсер пришел к заключению, что во всем, что нас окружает, в движениях планет, реверберации воздуха, развитии и усыхании, сердцебиении, во всех явлениях оргнанической жизни, рождении, возмужании, старости исмерти присутствует ритмика. Ритм — это и есть пульс жизни. Без него нет энергии, а значит нет и существования» (особенно мне нравится «реверберация»). И после этого вельская жрица любви от себя лично перейдет к проблемам этноса, страны. Очень хорошо, что нас не убеждают, что «как правило, так бывает». Тут свои правила. Гораздо важнее, что сейчас «так есть» в мире автора и об этом интересно читать, автор не прячется под маску героя — сколько можно!

Большинство героев откровенно придуманы. И придуманы достаточно лихо. Только почему такие пугалки из жизни олигархов, почему все «князья» мира сего — такие монстры? Не только близнец-двойник Андрей Пузырьков, но и все упоминания о богатеньких, о жизненном опыте тех, кто ориентирован на успех. Как будто они существуют исключительно для того, чтоб испытывать на прочность нравственные постулаты нормальных людей? Впрочем, автору видней.

Очень хороши провинциальные сцены, покупка губернатора, проекты Федерации Модерных оргий, Академии развиия Новой культуры, идеологические перспективы Елены Мазуриной, слоган «из интеллектуальной грязи в потребительские князи». Короче, демонология и антиутопия удаются вполне. Но, по сравнению с «Кабалой», описаны все эти мерзости с какой-то печальной и возрастающей серьезностью. Что-то вроде того - «Ну что же делать, если кроме людей общаться не с кем». А люди, судите сами — вот какие. Каждый раз, когда перед нами развертывается история соблазнения очередного героя, очень хочется, чтоб хоть кто-нибудь не поддался, не продался. Особенно, когда появляются женские персонажи, такие как Алиса — Наталья Буйнова. Или та же Евгения, с которой у Антона все же возникает взаимопонимание. Или же Пузырьков, рассуждающий на богословские темы с Райским. - О природе страдания, о Библии. Но автор верен себе, своему стилю. Благородный резонер или Happy end — не его епархия. «Русский пациент» - это модель далеко не совершенного мира, а не сборник шпаргалок «как жить». В романе поднимаются вопросы политики, нравственности, конституции, человеческого достоинства, цены жизни. Мысль автора — острая, ясная, бекомпромиссная. Нас приглашают задуматься над тем, как, где и с кем мы живем. Хотя автора притягивают вечные вопросы, мир этого романа не похож на школьные прописи. Он глубоко оригинален и заставляет задумываться. А уж выводы из странных историй героев «Русского пациента» кажды будет делать сам.

 

Вот, примерно, какие мысли начинают роиться в голове «по прочтении».

Сейчас уезжаю на конференцию, в сентябре постараюсь оформить их в виде рецезии, может — пригодится.

Искренне Ваша

Ирина Багратион.

Другие рецензии:
Валентин Недзвецкий (2)
О ТВОРЧЕСТВЕ АЛЕКСАНДРА ПОТЕМКИНА
Анатолий Салуцкий
ОТВЕТ НА ВЫЗОВ ВРЕМЕНИ
Алексей Татаринов
АД РУССКОГО САМООТРИЦАНИЯ
Евгения Брешко-Брешковская
«Русский пациент» рецензия
Владимир Бондаренко
Западник с русской душой
Сергей Антоненко
ЧЕСТНЕЕ ЧУВСТВОВАТЬ АД…
Андрей Волынский
О «Русском пациенте»