«Русский пациент»
«Я»
«Человек отменяется»
«Кабала»

«Человек отменяется»
Александр Потемкин

Георгий Поляковский стоял у окна и размышлял. «Надо уставиться на луну, она сегодня большая. Ведь на нее чаще всего смотрят художники и поэты, – подумал он и тут же принял эффектную позу, обращенную к ночному светилу. – Чтобы привлечь внимание господина Гусятникова необходимо выделиться своей поэтичностью». В какой-то момент он, видимо, понял, что чего-то не хватает, и подпер кулачком подбородок, установив лицо таким образом, что левый профиль смотрелся из гостиной, а правый освещала оранжевая луна. «Красиво стою, – сделал он комплимент себе самому, что случалось нередко. – Когда же кто-нибудь появится? Да и слава богу, что пока никого нет. Мне не хватает дымящейся трубки. Нужно срочно закурить. Тогда вообще все будет бесподобно: в правой руке – трубка, с одной стороны мой профиль освещает луна, с другой стороны – слабый свет гостиной. Прядь густых каштановых волос касается огромного лба, я погружен в мысли о текущем моменте русской культуры. Здорово, здорово! Я уже готов, мой новый имидж создан, но пока никого нет. Зайдите, сволочи, взгляните на Поляковского, спросите меня о писателях, о поэтах, о политиках. Я вам такое расскажу, что программе «Культура» будет завидно! А может, потом они еще пригласят на передачу. Я должен настоять, чтобы этот образ сохранили. Может, получить на него авторское право? Профиль, трубка, окно, луна… Здорово придумал, здорово. Вот дурак, почему не взял с собой фотоаппарат? Можно было бы снимков наделать, а потом в редакции направить. С коротким текстом: дескать, Георгий Поляковский сочиняет новое произведение. Подпись, конечно, не свою ставить, а например, Наташи Бойко, есть такой известный журналист, или кого другого. Страна должна знать своих героев, а одним из них являюсь я, Поляковский! Зайдет сюда кто-нибудь? Ну, быстрее!»

Наконец в гостиную вошла Оксана Матвеевна Лязгина, дама из Павлодара. Во время интервью она призналась господину Гусятникову, что хочет поставить пьесу о Римушкине – по литературному материалу своих коллег. Необходимо, дескать, поручить кому-либо из здешней публики написать повесть или роман, а уж она его обессмертит. Вначале на местной сцене, а потом на центральной, в Москве и Питере.

– Какой у вас замечательный вид, браво, браво! – бросила она, разводя в стороны руки. – Вы напоминаете мне господина Чурасова. Великий был человек. Браво!

– Кто такой Чурасов? – недовольно скривил физиономию Георгий Павлович.

– Как, Чурасова не знаете? Не может быть! Он был любимцем нашего студенческого строительного отряда. У него тоже была трубка, он засматривался на луну и писал песни. Браво! Браво! Георгий, ты напомнил мою юность. Когда буду ставить спектакль, обязательно помещу героя у окна. И именно в этом антураже. Очень стильно! Ты вылитый Чурасов. Браво! И луна кстати! Мне тоже хочется постоять у окна. Подвинешься? Как романтично!

– Здесь не так много места… А мне необходимо обдумать статью о русской культуре или даже манифест… Пытаюсь найти общие подходы, концептуальную, так сказать, связь между политикой комсомола и миропониманием современных отечественных предпринимателей касательно поддержки российских талантов. Комсомол мне помогал в творчестве. Помню, ездили мы по всей стране, участвуя в днях культуры. Но в современном обществе я пока не нашел спонсоров. Гусятников совсем не меценат, которого волнует духовное пространство собственной страны, его интересуют пока только деньги. Хочется привлечь богатых граждан Отечества к разным культурным программам. Иван Степанович мне сейчас платит пятьсот долларов в месяц. Разве при таких деньгах можно творить? Вот если бы газетку организовал или журнал купил, а я бы его возглавил… Тогда другой разговор. Польза обществу была бы очевидной. Я сумел бы увеличить творческий потенциал наших современников. Ты сказала Чурасов, а мне многие говорят, что я похож на Бернарда Шоу. И не только внешне, но и мастерством пера!

– Ха-ха-ха! – расхохоталась Лязгина. – Какой ты Шоу? У него было узкое лицо, а у тебя ряха отъевшегося борова. А перо? Какое у тебя перо? Комсомольский мутант! Не дашь мне постоять у окна, полюбоваться луной – расскажу всем о твоей новой кличке: Комсомольский мутант! Как, а? По-моему, здорово!

– Прекратите, Оксана Матвеевна, что вы себе позволяете? – оскорбленно, воскликнул Поляковский. – Становись рядом, мне не жалко. Но не называй меня так. Я ведь автор известного романа. И не одного! Ты довольно милая дама, но у тебя такой злой язычок, что даже не знаю, как с тобой общаться. Хочешь, сделку предложу?

– Валяй! – согласилась Лязгина.

– Давай начнем друг друга уважительно называть. Будем оценивать себя по заслугам. Я готов всегда обращаться к тебе со словами «талантливая» или даже «суперталантливая» режиссер, а хочешь – «гений сцены», «яркая последовательница Станиславского». Сколько ты спектаклей поставила?

– Да не важно это! – недовольно бросила она.

– Так вот, а ты меня должна называть тоже вызвышенно. Например, «золотое перо России!» Или «светлый ум Отечества!», «гений словесности!». Как, согласна?

– Отодвинься, отодвинься, золотой гений. Согласна, почему нет? Тут и договор никакой не нужен. Мы ведь знаем себе истинную цену. Так зачем ее скрывать? От кого прятать? Мне только сорок пять, так что я успею еще поставить гениальные вещи. Тебе тоже около пятидесяти. И у тебя еще многое впереди. Так что твоя идея мне понравилась: менять будущее на настоящее. Браво! Отлично придумано!

– Как это? – несколько растерялся господин Поляковский.

– Между нами, партнерами, откровенно говоря, и ты, и я пока еще полные нули. Но мы уверены, что в будущем станем великими в своей области. Правда, не знаем, в какой. Значит, меняем будущее на настоящее и становимся де-факто великими и известными. Мне-то больше известность нужна, чем величие. А тебе что? Как понял, дурило?

– Оксана Матвеевна, что за лексикон? Я-то свою область знаю! Мне и то, и другое необходимо! – повысил голос Поляковский.

– Прости, ха-ха-ха, золотое перо России! А может, золотой редактор или золотой министр? Или золотой губернатор, золотой телеведущий? – сотрясала комнату смехом Оксана Матвеевна. – Я-то подозреваю, что ты хочешь быть всем и сразу. А на самом деле мы люди одной профессии! Хорошо, понятно. Больше не буду! Прости!

– У тебя в Кремле связи есть? – прищурившись, спросил он.

– А что? Какие-то дальние родственники каждый день на работу ездят на Старую площадь.

– А чего ты тогда в Римушкине оказалась? Ничего получше не могла себе найти? – вытаращил глаза Поляковский.

– Я с него хочу начать. Шутка ли, первая крепостная деревня. Знаешь, ведь в России все первое в почете. А тебе зачем Кремль понадобился?

 

– Как зачем? А радио, а телевидение, официальная публичность? Без Кремля сегодня никак нельзя. У них в руках все медийные каналы. Я в Римушкино согласился пойти, чтобы к олигарху Гусятникову поближе быть. Как же иначе к капиталу пробиться? Может, он похлопочет! Иван Степанович человек со связями, с большим состоянием. Но и ты можешь мне помочь. Давай еще один договор заключим: ты мне во всем помогаешь, а я тебе.

– Браво!

«Я так и думала, значит, не ошиблась!» – пронеслось у нее в голове.

– Нравится мне этот подход! Только потом, когда на звезды взберешься, не забывай. Знаю я некоторых, о звездах мечтающих. Да и сама на таких похожа!

– Нет-нет, договор есть договор! Никогда не нарушу!

Оба оглянулись на звук шагов. В гостиную вошла Арина Козявкина, критикесса.

«Да, любопытная публика собралась, – усмехнулся про себя Иван Степанович. – Скучновато, конечно. Утомительно. Я с подобными типажами так близко еще не сталкивался. Чем они смогут меня удивить? Неужели произойдет такое, что способно ужасом потрясти разум? Посмотрим! Впрочем, зачем опять и опять будоражить воображение поиском новых свидетельств человеческой низости? Ведь знаю, отлично знаю: судьба моя предопределена и неотвратима! Но удовольствие… удовольствие, которое доставляет мне этот непрерывный поиск, – только оно связывает меня с жизнью, без этого я бы давно уже наложил на себя руки. Еще живет надежда открывать в человеке что-то невероятное, восхитительное. Но пока, к сожалению, она терпит лишь горчайший крах…» Иван Степанович страдальчески поморщился и продолжил наблюдение.

Арина Козявкина (литературный псевдоним Лаврентьева) по-хозяйски подошла к самовару, налила чаю и уселась за стол. С первого взгляда Гусятникову показалось, что эта женщина, возрастом не более тридцати пяти лет, избалованная, тусовочная, с непомерным самомнением. Короткие волосы, правильные черты лица, крупные черные глаза, стройная фигура, строгая одежда: на темной блузке двубортный пиджак, лацкан украшает янтарный паучок.

– А, это вы здесь воркуете, голуби? – обратилась она к паре у окна. Говорила Козявкина, слегка шепелявя. – Нет чтобы поработать над каким-нибудь артпроектом, написать стихи, сочинить музыку. Взять в руки кисть, поразмыслить над книгами Гринберга. Вот я на прогулке была погружена в думы о состоянии национальной культуры. Вечером хочу набросать конспектик. Будет весьма резкая полемика и с патриотами, и с либералами. Они меня достали узостью взглядов. Полемические заметки – моя страсть. Впрочем, вас, видимо, эти проблемы не интересуют. У вас, похоже, любовь в голове. Что еще может занимать людей в этом поселке?! Какой-то мертвый мир окружает нас. Ничего не происходит. Бог с вами, влюбляйтесь. Только я себе такого не позволяю. В Римушкине встретить любовника? Позор! Тем более такого типа? Упаси боже!

– Ну-ну, полегче! – осадил ее Поляковский. – Как можно с малознакомыми людьми допускать такой развязный тон и делать дурацкие намеки?

Впрочем, он тут же шепнул на ухо Лязгиной:

– Скажи обо мне все, что следует ей знать. Непременно скажи. Такая беспардонность!

– Госпожа Козявкина… – начала Лязгина.

– Для вас я Лаврентьева, – холодно перебила ее Арина Афанасьевна.

– Мне все равно, как вас называть! Вы хоть знаете, с кем говорите? Кто перед вами? Это же сам Георгий Поляковский – золотое перо России, выдающийся прозаик современности… Несравненный знаток живописи, поэзии, музыки. Я – театральный режиссер и могу сказать, что творчество Георгия Павловича достойно самой высокой оценки – Государственной премии, а потом и Нобелевской. В его литературных мазках столько психологизма, столько душевного богатства и тепла!

– А у этой дамы, между прочим, международный авторитет, – бросил Георгий Павлович. – К вашему сведению, она замечательный режиссер. Имя Оксаны Лязгиной известно всем театралам. И сам господин Гусятников пообещал ей в Римушкине сцену… Вам обязательно следует перед нами извиниться… Такие публичные наезды вообще-то в среде интеллектуалов не прощаются.

– Прочла немало книг, но ваше имя не встречала. Лязгина… Тоже не слышала. Откуда столько знаменитостей в этой дыре? Мне казалось, самая известная здесь я. Оказывается, есть и другие…

– А вы, простите, кто? – спросила Оксана Матвеевна.

– Я? Лаврентьева! Арина Афанасьевна! Меня-то по-настоящему знает вся Россия. Я же критик. Во всех журналах можно прочесть мои статьи. Я пишу на все злободневные темы.

– Назовите хоть один журнал, в котором вы публикуетесь, – потребовала режиссер, правда, не очень настойчиво.

– Пожалуйста! Третий номер журнала «Самовар». Статья о притеснении поэта Рябчикова. Или в прошлый четверг в газете «Пламя» опубликованы мои аналитические заметки о казацких песнях. В журнале «Старый мир» можно найти рецензию на творчество Бирюкова. А в журнале «Алое знамя» – исследование о развитии отечественного романа как жанра! Я член Союза писателей и Союза журналистов.

– А почему вы никогда о нас не писали? – спросил с легкой улыбкой Поляковский. А сам подумал: «Полезная птичка».

– Потому что вас никто не знает. Я никогда не слышала ваших имен. Вторая проблема: платить надо, платить! Вы что думаете, если в своей тусовке признаны гением, то об этом кто-то еще знает или может узнать? Как? Через какой канал? ТВ? Газету? Журнал? Интернет? Наивный! В нашем деликатном деле существует один путь: ищите меня, платите гонорар мне и журналу – и мир начинает о вас узнавать. Я не ловец талантов и гениев, заплатили как следует – оценю по вашему заказу. Хотите, чтобы вас называли гением, – пожалуйста, есть ставки. Желаете, чтобы вас величали необыкновенным талантом, расценки вполне доступны. Ну сами скажите: кто знает, что вы гений?

– Я! – не раздумывая, заявила Оксана Матвеевна.

– А еще кто?

– Есть немало людей, разделяющих подобное мнение! – заметил Георгий Павлович.

– Спорим на двадцать долларов? Вы даете несколько телефонных номеров ваших почитателей, а я им при вас звоню. Уверена, ни один из них не подтвердит, что вы гений, талант или даже интересный писатель. А может, даже не вспомнит вашего имени. Каждый начнет рассказывать о себе, о своих успехах, планах, рецензиях, а о вас даже не захочет вспоминать. Согласны на пари? Дайте список, чтобы вы смогли убедиться и проиграть. Да, кстати, а вы при деньгах?

«А что, – подумал Поляковский, – может, проверить? А то многие, когда меня видят, дифирамбы поют. Да, неплохая идея».

– Деньги есть, но с кого начать? – почесал затылок Георгий Павлович. – Записывайте: Татьяна Круглая, Руслан Лебедев, Виталий Малофеев, Тоня Глухова, Анатолий Букинов… Вот, звоните…

– Отлично, начнем с Круглой. Говорят, ей сам Генералов симпатизирует. Правда, он уже импотент, но целоваться любит. У него язык полуметровый! Если взасос, ощущение такое, что язык по желудку носится. Дома! Алло, Татьяна, добрый день, это критик Арина Лаврентьева. По заданию «Литературной недели» готовлю материал, в котором должна представить десятку лучших современных писателей. С кого начнем?

– Что за вопрос, уважаемая. Начинай с меня…

– А кого ставить дальше?

– Каков твой вариант…?

– Может быть, вторым номером записать Поляковского?

– Какой еще Поляковский?

– Георгий. Такой моложавый, с бородкой!

– Лысый?

– Нет!

– Это который по всему миру спонсоров ищет?

– Может быть… Точно не знаю.

– Если ты его вторым номером поставишь, меня вообще убери из списка. Нашла тоже автора…

– А Малофеев? Как он вам?

– Это который матерится?

– Да!

– Тоже убожество! Не хочу, чтобы он рядом был. Кто у тебя там еще?

– Как вам Глухова?

– Она дружит с новым главным военным прокурором. Зверушка важная, от всех требует внимания. Но на второе место ее не ставь. Запиши ее под десятым номером.

– А Анатолия Букинова?

– Такого не знаю. Что за имена ты мне подсовываешь?

– Скажите, кого ставить на второе место.

– Поставь Паустовского или Катаева. Вот тебе второе и третье место.

– А четвертым кто?

– Кнох, хотя, нет, Кноха поставь шестым, а четвертым запиши Лужкова – он несколько замечательных книг написал, кроме того, у меня к нему серьезное дело… За ним запиши… как его… новый генеральный директор НТВ… да-да, Карасев. Потом, значит, Кнох, затем… поставь поэта Гублановского или нет, лучше прозаика Гошкина – он мой сосед по даче и должен часть своего участка уступить, да не очень дорого. А уж под восьмым номером укажи вначале поэта Гейна, у него влияние в нашем мире, хотя, впрочем, он большой дурак, потом… потом… Подруга, лучше перезвони мне через полчасика. Я подумаю, кого еще порекомендовать… Всю десятку составляй с моих слов и другими советами не пользуйся. В благодарность я включу тебя в список нашей делегации писателей и критиков, направляющихся в Париж. Но если в этот раз не успею, то в Рим все получится. О’кей? Хороший бартер?

– Замечательный!

– Пока!

– Ну что, давай двадцать долларов, – повернулась Козявкина к Георгию Павловичу. – Сказала же, что проиграешь. Даже я, отлично зная цену словам, никогда не обращаю внимания на комплименты. А когда платишь, можно быть уверенным, что тебя будут мужественно терпеть. Регулярно платишь – начнут распространять легенду о твоем «особом даре»; отстегиваешь по полной программе – станут восхвалять, возвеличивать безудержно. Но если никто от тебя ничего не имеет, если знают, что ты на нуле, то кому ты нужен?

– Вот мерзавка! Ведь в лицо она называет меня гением! Причины ее безобразного поведения видны невооруженным глазом: зависть и лицемерие! Давай попробуем позвонить Малофееву.

– С тебя уже двадцать долларов. Вначале хочу получить деньги. У меня нет никакого желания участвовать в твоих экспериментах. Я на работе и прошу ее вовремя и сполна оплатить. Наша московская жизнь учит меня стремиться не к жертвенности, не к состраданию, а к удовольствиям. А без купюр их никак не получишь. Гони деньги, тогда продолжим интервью! У меня собственное кредо: взгляд через денежные купюры облагораживает мерзости жизни.

– Отдам с зарплаты. У меня нынче в карманах пусто.

– Я денег в долг не даю. Этим занимаются банки. Тем более гениальным литераторам. Двадцать долларов или придется публично обвинить тебя в неплатежеспособности. А это хуже импотенции. А для тусовочного человека значительно хуже, чем презрение к его бесталанности.

– Оксана Матвеевна, одолжи двадцатку зелени. С первой зарплаты обязательно рассчитаемся. Вот, сама свидетелем оказалась: зерна капитализма дают в России превосходные всходы. А публицисты плачут, что рынок никак не появляется. Появился! Наступил! Глубоко проник он в людскую ментальность!

– А ты меня не обманешь? – шепотом спросила его Оксана в самое ухо.

Он сжал ей локоть и что-то неразборчиво пробурчал. Скорчив гримасу, Лязгина порылась в сумочке и протянула критикессе деньги.

– Хочу напомнить: второй звонок – это еще двадцать долларов. Если я проигрываю, тут же возвращаю вашу зеленую бумажку. Но если выигрываю, кто платит? Опять ты, Лязгина? Кредитуешь писательский талант? Не хочу присутствовать при ваших доверительных переговорах. Разберитесь сами.

– Ну что, дашь еще? – жалобно спросил Поляковский. А на ухо Оксане напомнил: – У нас с тобой такие грандиозные планы. Ну, ну…

Лязгина вынула деньги, но оставила их в руках.

– В таком случае поехали, продолжим. Интервью два, – Козявкина набрала номер Малофеева. – Привет, Виталий. Мне для статьи срочно нужна десятка лучших писателей. Хочу ориентироваться на твой выбор. Итак, кто первый, второй и дальше?

- Первого не буду называть, сама знаешь… Кому еще быть, кроме В.М. Потом Пастернак, Бродский, этот еще… Леонов. Пятым можно поставить продюсера и сценариста Колю Эрнова, мощные фильмы поставил, а фильм – та же литература. Кроме того, я у него часто появляюсь, а о себе надо напоминать добрым словом… Шестым и седьмым запиши Стасова, он прекрасные книжки пишет и большой друг премьера (но об этом не упоминай), и Молину, любовницу министра… Подробности не по телефону. Между прочим, у нее действительно прекрасные стихи. Восьмым поставь спонсора моего творчества, прекрасного драматурга Карена Минасова. Девятым – моего приятеля поэта-песенника Деревянко. Список может завершить какая-нибудь дама, из старых авторитетов. Так солидно будет, и никто не придерется. Не обвинит в коррупции… Например, Белла Ахмадулина. А то еще обидится.

– А Поляковскому в списке места не найдется?

– А, этот газетчик? Или нет, он тоже что-то сочиняет, но с особенным пылом ищет в Лондоне спонсоров. Что, он тебе заплатил? Много? Но откуда у него деньги, его же проекты всегда кто-то другой финансирует…

– Нет! Нет!

– Тогда зачем тебе этот демагог нужен? Пусть ищет себя в публичной политике или в журналистике. Впрочем, и там он выше нуля не поднимется. Но литература явно не для него. Оставь, о нем больше не вспоминай. Ариша, я о тебе несколько строчек напишу, какая ты славная, талантливая критикесса. А вчера в Доме литераторов я тост поднял за элиту наших критиков, твое имя тоже было названо. Так что ты мне, а я тебе.

– Спасибо, дружок. Пока! Ну что? – обратилась Козявкина к прозаику. – Пусть твоя приятельница отдаст еще двадцать долларов.

– Дай ей, дай, – мрачно бросил Поляковский. – Он себя выше ставит, чем Пастернака и Бродского? Урод! Я ему за этот спич морду набью. Пусть только на глаза попадется. Когда со мной встречается, аж слюной брызжет: «Гордость отечественной литературы, мой самый любимый писатель. Колокол России!». А тут такое позволяет. Прохвост! Что же делать? Говорите, надо платить? Но сколько, кому? За что?

– Кому платить, вы уже хорошо знаете, – вставила Арина Афанасьевна. – За что? Я тоже сказала. Сколько? Это вопрос торга! Какие задачи вы передо мной хотите поставить? Быть на виду или прослыть гением? Стать уважаемым, о котором иногда вспоминают? Или оказаться любимцем культурного сообщества России? Сесть в кресло редактора литературной газетки, получить передачу на телевидении или занять пост ректора Литературного института? Хотите быть постоянным членом российских делегаций на международных книжных ярмарках и конференциях? Тогда садитесь за стол переговоров. Если ваши претензии на место в истории еще выше, можем обсудить вопрос получения государственных премий, наград и званий. Ведь деньги творят чудеса – старая истина, получившая в современной России убедительное подтверждение. Обратите на меня свой пытливый взгляд – и вы быстро станете знаменитым. Более того, я смогу создать ситуацию, при которой вы попросите меня остановить волну восторгов, потому что самому покажется, что хвалят вас чрезмерно. Ах, Георгий Павлович, доверительные отношения, упакованные в банковские приходные ордера, – лучшая гарантия карьерного роста. Это пароль нынешней России! Но вы можете поставить и другую задачу: если кого-то необходимо не замечать, смотреть в глаза и не видеть, испытывать радость чтения, но прятать это имя, закапывая его на литературном кладбище, то и тут вполне доступные тарифы. Нынче такие времена…

«Бойкая девица. Мне бы ее в помощницы вместо этого дуралея Лапского, – мелькнуло в голове у Ивана Степановича. – Надо обращать внимание на своих слуг: среди них немудрено встретить интересные личности, которым можно предложить высокую должность и серьезную зарплату. Я-то сам деньги зарабатываю, чтобы от души смеяться над людьми. Для чего другого могут быть нужны деньги? А дамочка сможет помочь мне в этом».

– Но где взять деньги?! – воскликнул Георгий Павлович.

«Надо спасать ситуацию», – подумала Лязгина. И тут же заявила:

– Господин Поляковский, давайте оставим уважаемую Арину Афанасьевну. Погуляем, подумаем, прикинем наши возможности и вернемся к переговорам. А когда наш критик допьет чай – вижу, он ей доставляет удовольствие, – мы как раз вернемся. Пойдемте на воздух, Георгий Павлович… Вечер теплый? – спросила она Козявкину.

– Да, вполне. Но накиньте шаль. Спина нуждается в защите. В прямом и переносном смысле.

Парочка из культурного барака вышла на прогулку.

– Что у тебя в голове, талантливый мастер сцены? Ты меня заинтриговала!

– Я не хотела, чтобы ты признался этой барышне в отсутствии денег…

– Но их действительно нет! Разве не так? У меня во всяком случае.

– Пока нет, можно понять и так. Пока нет! Но есть возможность заработать. Ты ведь хочешь стать известным, обожаемым, любимым, читаемым? Чтобы вся столица была обклеена плакатами о твоем творчестве?

– Ну да…

– И готов ради этого пойти на все?

– Так точно!

– На все-на все?

– Да, да!

– А почему тебе в голову не приходит вопрос: где держит деньги господин Гусятников? Если своих денег нет, на ум обязательно приходят адреса и размеры чужих состояний. У меня так, а у тебя? Где они лежат и как? Можно ли их без риска быть уличенным достать из той или другой ниши? Я понимаю, что основные средства Ивана Степановича находятся в банках, недвижимости, акциях. Но для управления Римушкиным у него должны быть здесь наличные. Думаю, тысяч двести – триста в долларах. Есть-есть, должно быть. Такую ораву содержать непросто. Может, есть смысл подумать? Здесь такая разношерстная публика, что нас подозревать никто не осмелится. Мы ведь интеллигенция! Создай себе господствующий имидж, а потом делай с публикой все, что пожелаешь. Она того заслуживает.

– Подумать можно, – тихо согласился Георгий Павлович, – что могут дать наши размышления? У меня никакого опыта в таких делах.

– Но ты не возражаешь обсудить такое мероприятие?

– Нет-нет…

– Я-то неспроста сюда приехала – дальние цели вынашиваю. Хозяин очень богат и наличность носит при себе огромную. Нужны мне эти сценарии, буффонады и театры… Ты серьезно о литературной карьере мечтаешь? А я-то подумала, что ты за тем же приехал… Что мы люди одной профессии. Поэтому согласилась на сотрудничество. Мне поначалу показалось, что это предложение – называть друг друга «гениальный писатель», «золотое перо России», «признанный во всем мире режиссер», «автор известных спектаклей» – всего лишь игра, наша постановка. Криминальный сленг. А ты, оказывается, об этом мечтаешь всерьез? Но что за статус – литератор? Барахло! На блошином рынке этот термин нынче можно купить за копейки. Ведь сегодня у нас никто ничего, кроме «пиф-паф», не читает. Если делать карьеру, можно найти более перспективную профессию. И действительно оседлать звезду, а не так, чтобы тебе кланялись, аплодировали, а за спиной шептали: «дурак». Искушение известностью – непреодолимая болезнь дня настоящего.

– Так ты что, не режиссер? Нет? – испуганно произнес Поляковский, уставившись на собеседницу.

– Как же не режиссер? Организовать ограбление, тем более такое сложное, как отъем наличности у олигарха Гусятникова, – разве это работа не режиссерская? Разве для театральной постановки больше знаний и таланта необходимо? А без сценического воображения разве можно вообще рассчитывать на успех в нашем деле?

– А я вначале поверил, что ты талантливый мастер сцены… Классической сцены.

– Классической? А как ты думаешь, писатель, что в истории цивилизации было раньше: кража или спектакль? Чему человек научился вначале: грабить или играть на сцене? Впрочем, давай вернемся к делу. В моей профессии люди всегда прежде всего думают о деньгах. А если денег у Гусятникова еще больше окажется, чем я предполагаю? Ведь олигарх же он! Как делить-то будем?

– А как делят? Если мы вдвоем, то, видимо, поровну? – настойчиво предложил Георгий Павлович.

– Новичку никто половину не даст. Тридцать процентов – как, а? – Но тут же она с сожалением заключила, что надо было начать с двадцати…

Пока парочка обдумывала подробности предстоящего мероприятия, госпожа Козявкина сидела за чаем и, покусывая овсяное печенье, размышляла вслух. Это было для нее привычным занятием. «А что, – говорила она себе, – на них можно неплохо заработать. Теперь настало время выстроить бизнес-план с режиссером Лязгиной. Современные сценические работы – это самая настоящая провинциальная дрянь, ничего общего с искусством не имеющая. Во всем, конечно, повинен коммерческий интерес, предпринимательский подход к сцене, наиприятнейший шелест значительных купюр. Именно он потребовал, чтобы искусство перестало быть элитарным. А в массовой культуре необходимо воспевать лишь низость, пороки и чертовщину. Нужен ли для этого талант? Художник? Нет, ей нужны звезды! То есть ремесленники, не тонкие и обходительные, а наглые и требовательные. Которые не хотят более заботиться о том, о чем мечтали, что искали, о чем думали их великие предшественники в искусстве. Личности, которые в прежние годы стоили последний мизер, сегодня легко становятся «звездами». Но их не снимают с небосвода, а пекут на кухне, которой управляют такие талантливые люди, как я. Ох, эти звезды сцены, кино и голубого экрана, что бы вы делали без посредников, без инвестиционного капитала, без связей Арины Афанасьевны? Это мой бизнес, а на искусство мне, как многим моим коллегам, начхать, точно так же, как и самому бомонду. Боже, из каких физиономий состоит наша современная сцена, списывающая «образцы» мирового ширпотреба. Трудно сказать, чему больше поклоняются эти персонажи: поиску административного или финансового ресурса, роли на сцене или около, пьянке, угодничеству перед сильными мира сего, участию в «нужном» движении pro или contra… Еще никогда в истории России столь низкий уровень искусства не был так восторженно, так последовательно обласкан обществом и властью. Как будто его высокий уровень – совершенно лишнее украшение для нашего культурного пространства. Грубо ошибется всякий, кто возразит мне…» В этот момент в гостиную вошли Поляковский и Оксана Матвеевна.

– Ну что, нагулялись? – сразу бросилась им навстречу Козявкина.

– Да-да, вышло совсем неплохо. Теплый вечер, квакают лягушки, хорошо дышится… И о делах поговорили. Георгий Павлович готов сказать вам «да»! Он принимает ваше предложение. Притом самое, самое крутое. Не только Россия должна знать о его гениальности, но весь мир! Мир! Мир! У вас есть выход на другие страны?

– Конечно! Как же без этого… – несколько обиженно заявила Арина Афанасьевна.

– Ему нужен мир! Вы понимаете? Понимаете? Аплодирующий его таланту мир!

– Да-да. Но это стоит больших денег… Давайте начнем с России, у нас можно встретить немало страстных поклонников его творчества. Их надо лишь найти через рекламу в средствах массовых коммуникаций, с помощью критиков, которые должны называть его «наш гений», «надежда русской словесности», «патриарх русского слова», «пламя русской души». А как вам самому еще хотелось бы? – обратила она восторженный взор к Поляковскому.

– Подождите, дайте подумать… – ему опять страстно захотелось принять ту самую величественную позу, которую он примерил давеча на себя, стоя у окна. Георгий Павлович подпер кулачком свою бородку, закурил трубку и в поэтической задумчивости взглянул на стену гостиной: – Светоч … – начал он, – нет-нет, глава… тоже нет. Лидер, да, конечно, лидер современной русской прозы или, пожалуй, даже лучше: лидер современной прозы! Слово «русский» как бы ограничивает в пространстве. Так ведь лучше!

– Очень хорошо, прекрасно! Лидер современной прозы! Коротко и всем ясно, – с серьезным видом подхватила критикесса. – Теперь мне надо прокалькулировать тарифы, подбить бюджет, и через несколько дней можно начинать всероссийскую кампанию. Это будет грандиозная рекламная акция, которой страна еще не знала! Но деньги, прошу прощения, вперед. Я же говорила, что в долг не работаю О’кей?

– Конечно, конечно! – вставила Лязгина.

– О чем разговор, назовите сумму, и мы ее тут же выплатим. Торопитесь, пора начинать! – завороженный своей грядущей славой добавил Поляковский.

– Отлично! Здорово! Так и сделаем. У меня возникло предложение к Оксане Матвеевне. Хотите выслушать?

– Слушаю! Слушаю!

– Вы признались, что на московских сценах еще не работали…

– Я еще ни в чем не признавалась… – прервала Лязгина, удивленно разведя руками.

– Может быть, может, быть, но в Москве ваше имя еще не известно? Так?

– Кому известно, кому нет.

– Мечтаете о постановке на столичной сцене? Это так важно для наращивания режиссерского авторитета, для звучного имени. Я могу все это устроить. Быстро и замечательно. Сколько готовы заплатить?

– Об этом никогда не думала и тарифов не знаю.

– Разрешение на постановку в неизвестном московском театре стоит около двадцати тысяч долларов плюс все расходы по подготовке спектакля. Реквизиты, билеты, реклама. Всего уйдет около пятидесяти тысяч долларов. В театрах с устоявшимся именем и репутацией эта сумма увеличивается до семидесяти – восьмидесяти тысяч. А на сцене со всероссийским авторитетом сумма переползает за сто двадцать тысяч долларов. С какого тарифа желаете начать?

– Я даже растерялась… Наверное, лучше попробовать себя в театре поскромнее. Не так ли?

– Опасаетесь, что в известном коллективе можете завалить спектакль? Ничего подобного не произойдет. Вам будет оказывать всемерную поддержку главный режиссер. А если пожелаете, он сам поставит спектакль, но подпишет вашим именем. Правда, в этом случае к озвученной сумме необходимо добавить еще процентов двадцать.

– Я все же думаю начать с театра с негромким, но устоявшимся именем. А дальше видно будет…

– Деньги у вас есть…?

– Имеются…

– Тогда начинаем! – воскликнула Арина Афанасьевна.

– Можно начать, чего там… Давайте, давайте.

– Начинаю работать. Первый звонок адресуем Любирцеву, известная личность в театральном мире… – Козявкина извлекла из сумочки мобильник и набрала номер. – Привет гениальному режиссеру. Как дела? Это Арина!

– Слава богу, слава богу!

– Есть замечательный режиссер из денежной провинции, мечтающий поставить спектакль в вашем прелестном театре. Очень толковая женщина, небольшой опыт в режиссуре, с обязательствами во взаимоотношениях подробно ознакомлена.

– Серьезный человек, говоришь…?

– Да, прелесть!

– Она рядом, слышит наш разговор?

– Нет, Максим Юрьевич, я одна! – хитро улыбнулась критикесса.

– Тут один автор ко мне привязался. Хочет, чтобы я его пьесу поставил. Сам я ее не читал, но, говорят, неплоха, из нее можно что-то вытянуть. Что-то о супружеских правах и обязанностях. Тема для современного зрителя совершенно пустая. Но бизнес есть бизнес. За постановку он предложил пятьдесят тысяч долларов. Займись этой парочкой. Твой гонорар – пятнадцать процентов. Если сумеешь поднять цену, то все, что выше пятидесяти, делим пополам. А с твоей дамой – по обычному тарифу.

– О’кей, дорогой Максим Юрьевич. Я позвоню вам позже, чтобы записать номер телефона драматурга. Кто он? Откуда?

– Кажется, лицо кавказской национальности. Больше ничего не знаю.

– С таких надо, надо, надо больше брать. Для них расценки в Москве совсем другие…

Тут господин Гусятников поднялся, зевнул, бросил себе под нос: «Скучно, мерзко. Как можно жить среди них, в их мире? Абсурд, абсурд, что же еще придумать для окончательного оформления идеи, последнего абсолютного решения? Заключительного! Смелей, ищи финал!» В таких размышлениях Иван Степанович покидал барак.